поцелуе.
Защитница! Как же сладко.
София всхлипнула, раскрывая губы шире, сама не понимая, что обнимает Арена за шею, прижимается к нему всем телом и гладит по волосам. Она чувствовала только колоссальное, невообразимое удовольствие, которое почти разрывало ее на части — таким оно было сильным. И запретным.
Но на несколько безумных и очень чувственных мгновений запреты были позабыты — и вспомнила о них София лишь когда Арен вдруг вспыхнул пламенем. Оно не причинило ей вреда, наоборот, ласково коснулось кожи, но эта вспышка вернула девушку к ее сомнениям.
— Нет. — простонала она императору в губы и удивилась, когда он сразу отстранился. Но далеко не отошел, по-прежнему обнимая и. дрожа?..
— Ваше.
София хотела спросить, почему он дрожит, но голос не слушался, и ноги подкашивались.
— Возвращаемся, — сказал Арен негромко, создавая над их головами непроницаемый для дождя погодный купол. Высушил и себя, и Софию, а затем начал строить пространственный лифт одной рукой.
Про плед, термос и корзинку никто из них даже не вспомнил.
Вернув Софию в комнату, император вновь поцеловал ее в губы, и так быстро, что она не успела возмутиться.
— Доброй ночи, моя драгоценность, — прошептал он. Несколько мгновений смотрел ей в глаза, и взгляд его был настолько страстным, что София подумала — не уйдет.
Но он ушел. Требовательно и непримиримо поцеловал ее еще раз, а после шагнул в пламя.
У Арена было ощущение, что София переломала ему все кости своими эмоциями.
В какой-то момент он понял, что не может различить, где она, а где он сам. Такого с ним вообще никогда не случалось. Удивительно.
И огнем он тоже раньше непроизвольно не вспыхивал. Но в то мгновение, целуя Софию и чувствуя от нее поток совершенно невероятных эмоций, которые будто бы проникали ему под кожу, сжимали тугим обручем грудь и сердце, текли по венам огненной кровью — в то мгновение Арену было настолько хорошо, что он казался сам себе огромным солнцем, сияющей звездой, которая горела, но все никак не могла сгореть.
Нет уж, теперь он никогда не откажется от Софии. Что бы ни случилось.
Гроза шла всю ночь, волнуя душу, и Арен, вторя природе, тоже не спал, а все стоял у окна. Смотрел, как беззвездная ненастная ночь сменяется неярким рассветом, и тучи постепенно уходят, обнажая беззащитное небо.
Несколько раз он подходил к камину, испытывая отчаянное желание нырнуть в огонь, а через минуту выйти в комнате Софии. Зацеловать ее, заласкать, уговорить. и остаться до утра, нежась в лучах ее искренней любви.
Арен и сам до конца не мог понять, почему не делает этого. В чем дело? Она почти сдалась сегодня у озера, даже в любви ему призналась. Почему он не решился настаивать? Почему прервал свидание и ушел после?
Император не знал. Но ему показалось, если он не уйдет — и если вернется этой ночью, — то София потеряет что-то важное, частичку своего света, уважение и к нему, и к себе.
Нет. Все будет, конечно, будет. Но не так. Иначе.
И, проснувшись однажды утром в его объятиях, она не станет жалеть о случившемся.
Уснуть София даже не пыталась.
Всю ночь она сидела возле окна и смотрела на то, как потоки воды омывают стекло с другой стороны.
Вот бы любовь можно было так же просто смыть за ненадобностью с сердца.
София постоянно оборачивалась и косилась на камин — ей то и дело казалось, что огонь в нем сейчас вспыхнет, и оттуда выйдет император. Но огонь горел медленно и спокойно, явно не разделяя ее переживаний, и ближе к трем часам ночи София перестала ждать Арена.
Арен. Она все чаще называла императора так мысленно, а пару раз даже шепотом произносила это имя вслух, ужасно стыдясь своего глупого поступка. Но больше не одергивала себя.
Нет, София не сдалась и сдаваться не собиралась. Она просто позволила себе эту маленькую поблажку, надеясь, что так ее сердце перестанет сжиматься от тоски и отчаяния.
Что, что он делает? Зачем все настолько запутывать? Что он будет делать потом со своей женой, с Софией, с детьми? Он же загоняет в тупик сам себя, и потом окажется хуже, чем сейчас.
Нельзя так. Нельзя!
«Можно».
София краснела, вспоминая поцелуй под дождем и свое поведение. Она ведь сама прижималась, сама гладила по плечам и волосам, сама раскрывала губы, стремясь быть ближе. О, Защитница! Это были не те целомудренные поцелуи, которыми она обменивалась со своим институтским ухажером. Это был поцелуй любовников. Волнующий и страстный поцелуй, такой же первый, как и остальные ее чувства к императору.
Теперь
