и в её голосе прорезались извиняющиеся нотки. — Мне говорили, что можно…
— Можно.
— Я там встретила его высочество, мы поплавали. — А теперь она словно оправдывалась. — Ваше величество… вы… — София вдруг вспыхнула паникой. — Скажите, пожалуйста, что я сделала не так? Вы так смотрите, словно я сделала что-то… неправильно.
Вот — уже и эта девушка его испугалась.
— Ты всё делаешь правильно. Доброй ночи, Софи.
Он только успел отвернуться и сделать один шаг к камину, когда она вдруг воскликнула:
— Стойте! Пожалуйста!
Император остановился, оглянулся — София уже бежала к шкафу, открывала его, шуршала бумагой, доставая какие-то листы. При этом она источала такое буйство эмоций, что Арену захотелось срочно присесть — голова закружилась. Там были и паника, и тревога, и непонимание, и смущение, и… нежность?..
— Вот! — София вернулась и протянула ему два листка бумаги. — Это… — Смущение и неловкость стали преобладающими. — Это… вот!
Император опустил глаза, рассматривая то, что протягивала ему София.
Это были рисунки. Два рисунка. На одном из них он был изображён в профиль — быстрый карандашный эскиз, но очень точный и живой, как и всё, что рисовала София.
На втором оказались только его глаза, написанные акварелью. Только глаза… и язычки пламени вокруг.
— Весьма… пугающе, Софи.
— Почему? — она удивилась. — Вы про глаза? Нет, совсем нет. Они у вас необычные, но совсем не пугающие.
— Ты так считаешь? — император хмыкнул. Он слишком хорошо помнил, как она испугалась его парой минут назад.
— Да. А… — София запнулась и неуверенно произнесла: — Вам не нравится? Простите, если это так. Я не хотела вас огорчить. Первый рисунок я давно нарисовала, а этот сегодня…
Она расстроилась. Демоны, она действительно расстроилась.
— Ты совсем не огорчила меня, Софи, — сказал Арен, отдавая ей рисунки. — Ты очень талантлива. И…
Да что же это такое. Она сейчас заплачет, что ли?
Император терпеть не мог плачущих женщин — в этот момент от них шли волны очень неприятных эмоций, которые вызывали у него тошноту и головную боль.
— Защитник. — Арен шагнул вперёд и уже собрался поднять руку, чтобы коснуться Софии… но, спохватившись, не стал этого делать. Демоны, это нельзя, нельзя! — Софи… всё нормально. Я уже говорил тебе, что просто устал. Не нужно так расстраиваться.
— Я чувствую, что вам не понравилось, — она вздохнула.
— Чувствуешь? Ты же не эмпат.
— Ну и что?
Он усмехнулся. Да, разницу объяснить невозможно, но и стоит ли?
— Спокойной ночи, Софи, — сказал император и, развернувшись, пошёл обратно к камину.
На этот раз его никто не останавливал.
Целый час после ухода императора София места себе не могла найти. То сидела, то ходила по комнате, то лежала, думая о том, чем она могла всё-таки расстроить его величество?
В конце концов София, вздохнув, сказала самой себе вслух:
— Это полная ерунда. Если даже его кто-то расстроил, то точно не ты! Мало ли, кто мог расстроить императора?
Действительно, кандидатур много — полный дворец, да и не только дворец — вся страна. И Арен… нет, Софи, не по имени, только не по имени! — император мог расстроиться из-за чего угодно. И из-за кого угодно.
Но сердцу не прикажешь, и оно всё равно продолжало бешено колотиться. Потому что…
— Тебе показалось, — прошептала София, зажмуриваясь и сжимая кулаки. — Показалось, конечно! Этого просто не может быть.
Конечно, не может быть. Разве Арен… разве император способен ревновать её, безродную Софию Тали, аньян собственных детей, к принцу Арчибальду?
Нет, разумеется, не способен. Глупо предполагать такое!
Да, глупо. Только вот София никак не могла забыть, с каким бешенством император смотрел на портрет двоюродного брата. Он был зол именно из-за этого портрета, он хотел его порвать… или даже сжечь. Да, точно — сжечь.
— Глупости, — застонала София, закрывая лицо руками и испытывая желание побиться головой об стену. — Это просто нереально! Ты так сильно хочешь, чтобы он… И приписываешь ему несуществующие чувства!
«А хочешь ли?» — шепнул внутренний голос, и София сжалась в комок, вдруг представив, что император действительно… берёт её за руку, обнимает, целует…
«О нет, — подумала она с искренним ужасом, — что я тогда буду делать?! Как смотреть в глаза её величеству, детям, да и самой себе в зеркале?! Это недопустимо!»
Но сквозь весь кошмар подобного положения проступали сладкие видения, которые, ужасая её мозг, ложились бальзамом на сердце. Сердцу
