Тьма

у нее были зачесаны не в ту сторону. Они проецировали фотографию Люси на небольшой экран, установленный перед проектором. Края экрана были тщательно замаскированы, а дымка служила дополнительным прикрытием.
Поняв, как это делается, я вышел из себя, бросился в эту дымку, исходившую из маленькой трубки в стене, и стукнул кулаком по экрану. Он находился в нише, которая при включенном свете закрывалась панелью, и был сделан из чего-то вроде черного плексигласа. Я его разбил.
Бишоп наклонился, положив локти на колени, и уставился на гравиевую дорожку.
— Иногда я спрашиваю себя, что было бы, не вмешайся я тогда. Может быть, Линн не сошла бы с ума. — При воспоминаниях о последствиях своего поступка Крис горько усмехнулся. — Как вы, должно быть, догадываетесь, сеанс кончился шумным скандалом. Медиум орал на меня, причем его ирландский акцент стал еще сильнее. Подруга Линн забилась в истерике, тогда как сама Линн сильно побледнела и словно застыла. Остальные были на разных стадиях шока или возмущения. Я до сих пор не знаю, на кого они больше злились — на меня или на ирландца.
Я не стал утруждать себя поисками спрятанного микрофона, из которого доносился детский голос: я насмотрелся на все это предостаточно. Медиум надвигался на меня с красным, едва не лопающимся от злости лицом. Я успокоил его хорошим пинком, схватил Линн за руку и выбрался оттуда. Три дня после этого она не произносила ни слова. А затем сломалась. Понимаете, ее последняя надежда рухнула. Как если бы Люси умерла дважды.
— Боже, наверное, для нее это было ужасно, Крис. Для вас обоих. — Джессика тоже наклонилась вперед.
— Несколько месяцев я наблюдал, как Линн все глубже и глубже погружалась в себя, и просто не мог до нее достучаться. По-видимому, она во всем обвиняла меня. В конце концов я повел ее к психиатру, и он объяснил, что для Линн я стал почти убийцей Люси. В ее смятенном сознании сложилось представление, что я снова отобрал у нее дочь. Я не верил ему, не мог поверить. Мы с Линн всегда были так близки. Если она страдала, то страдал и я; если я был счастлив, то и она была счастлива. Люси стала для нас как бы олицетворением этой близости, ее результатом. И получалось так, что с ее смертью наши узы разорвались. До того как я вынужден был поместить Линн в клинику, она дважды пыталась покончить с собой. А однажды хотела убить меня…
Джессика вздрогнула — не от холода — и порывисто прикоснулась к его руке. Он откинулся на спинку скамьи, словно желая стряхнуть ее руку, и она быстро ее убрала.
— Первый раз она приняла таблетки снотворного, второй — пыталась вскрыть себе вены. В обоих случаях мне удалось вовремя доставить ее в больницу, но я понимал, что однажды не успею. После второй попытки она буквально возненавидела меня. Она хотела быть с Люси, а я ее не пускал. Проснувшись как-то среди ночи, я увидел, что она стоит надо мной с ножом. Не знаю, почему она не убила меня, пока я спал. Возможно, в глубине души Линн не хотела делать этого. Но мое пробуждение сработало как пусковой механизм. Я еле успел увернуться. Нож вошел в подушку, и мне пришлось сильно ударить жену, чтобы заставить ее выпустить нож из рук. После этого у меня не осталось выбора: я должен был отдать ее под чей-то присмотр. Я не мог следить за ней непрерывно.
Бишоп умолк, и оттого, что он избегал смотреть на Джессику, она подумала, что он жалеет, что рассказал ей все это. По-видимому, он еще никому никогда об этом не говорил.
— Это произошло шесть, нет, семь лет назад, — сказал он наконец.
— И Линн все еще?.. — Она запнулась, не решаясь произнести это слово, чтобы не обидеть его.
— В психиатрической клинике? Да, в частной. Не самой лучшей, конечно, а в такой, которую я могу себе позволить. Владельцы этого заведения называют его «Дом отдыха для душевно дезориентированных». Там не столько лечат, сколько пытаются облегчить страдания. Да, она все еще там, и, насколько я могу судить, ее состояние не улучшается. Скорее наоборот. Я стараюсь навещать ее как можно чаще, но она теперь даже не узнает меня. Мне сказали, что Линн воздвигла вокруг себя защитную стену, а я представляю для нее величайшую угрозу, поэтому она вычеркнула меня из своего сознания.
— Пусть мое признание покажется вам неуместным, Крис, но я вам очень сочувствую. Эти годы были для вас настоящим адом. Теперь понимаю, почему вы так ненавидите спиритов.
К удивлению Джессики, Бишоп взял ее за руку. — Я отнюдь не ненавижу их, Джессика. Да, к шарлатанам я питаю отвращение, но я обнаружил, что многие совершенно искренни, хотя и заблуждаются. — Он пожал плечами и отпустил ее руку. — Этот первый, ирландец, был жалким дилетантом по сравнению с теми, кого я узнал впоследствии. Они превратили это занятие в настоящее искусство.