Точка росы

прищучить резидента!
– Ты же с ним поцапался!
– Это так… от недовольства жизнью. Ходи.
Но Морзик не успел положить карту, как в динамике послышался встревоженный дискант Ролика:
– Ребята! Ребята! Меня, кажись, грабить идут! У меня нету бабок! Ай!..
– Морзик, вперед! – гаркнул Тыбинь. – Вот, блин, накаркал! Живее ворочай задницей!
Черемисов, смешно переваливаясь, поспешно убежал в темноту, к подъезду, и через минуту вернулся вместе со стажером.
– Ерунда! Шпана шалит. Человек пять. Разбежались.
– Ничего себе ерунда! – воскликнул Ролик. – Он там целое побоище устроил!
– Ну, пришлось сунуть пару раз, чтобы не лезли…
– Там чьи-то зубы остались!
– Радуйся, что не твои. Пусть гордятся, что зубы им выбил чемпион Петербурга!
– Не понимаю я таких… – ворчал дрожащим голосом Ролик, поспешно, как обиженная болонка, забираясь в теплый салон на заднее сиденье и устраиваясь поудобнее. – Вот так запросто пойти, избить кого-нибудь… Маньяки какие-то…
Старый с Морзиком оглянулись и уставились на него.
– Чего вы смотрите? Вы что – тоже вот так ходили и били кого ни попадя?
– А ты в детстве был паинькой? Ох, прости, детство-то еще не кончилось!
Морзик захохотал. Старый хмыкнул. Ролик надулся и притих.
– Я в ментовке начинал с трудных подростков, – сказал Тыбинь, разминая затекшее тело, насколько позволял салон машины. – Тогда у меня и слова какие-то убедительные были… А сейчас нету у меня никаких слов.
– Аргумент – во! – Черемисов выставил здоровенный кулак.
– Их не забьешь. Оторвы… С ними говорить надо – а сказать нечего. Грабьте – только не попадайтесь, больше ничего не могу придумать.
– Ты смотри, Кляксе этого не брякни!
– Пока сказать людям нечего – будет только хуже, – педантично закончил Тыбинь. – Ладно, подежурим час в машине. Я поближе встану…
– Хорошо бы “глазик” напротив Изиной квартиры поставить, – подал голос обиженный Ролик. – Сидеть себе и смотреть…
– Надо Кляксе сказать, чтобы менял нас, – буркнул Старый. – Третий день уже тут отираемся… засветились.
Потянулись минуты ожидания. От безделья Морзик запустил на прослушку запись, сделанную в парке Победы с помощью “уха” – переносного акустического пеленгатора. В группе Кляксы это мощное устройство на зиму было замаскировано под ящик для зимней рыбалки, передняя стенка которого была забрана тонкой сеточкой. Обычная портативная кассета для записи вставлялась прямо в гнездо задней стенки, как в магнитофон. Летом “ухо” перекладывали в простую коробку из-под женских сапог супруги капитана Зимородка.
Пеленгатор позволял прослушать разговор шепотом на расстоянии в полкилометра, но, как все сверхчувствительные приборы, имел серьезный недостаток – он улавливал все звуки подряд, несмотря на ухищрения умельцев из технической службы управления, мастеривших для него всевозможные фильтры. Достаточно было где-нибудь неподалеку заработать тракторишке – и всей прослушке наступала труба: ничего, кроме тарахтения дизеля, разобрать не удавалось. Зато движок был слышен великолепно, до последнего писка, хоть диагностику проводи.
Из динамика раздавались невнятные резкие вскрики.
– Его что там – бьют? – полюбопытствовал Ролик.
– Это вороны, дурашка. Вот сейчас Миша настроится – и будет слышно.
“А мне говорили, – всхлипнул Дербенев, – что вы интеллигентные люди…”. “Ну вы же сами понимаете, что методы определяет ситуация, так… – скороговоркой произнес Арджания. – Будем сотрудничать – и вы убедитесь, что мы очень милые ребята, и с нами можно делать дела…”. “Как будто, вы оставляете мне выбор!”. “Ну почему же… можете пойти и сдаться в ФСБ, так… Там вам покажут…”.
И тут все накрыло громыхание проезжавшего мимо грузовика, а потом в обрывки разговора вмешались чужие женские голоса, очень громкие: видно, говорившие находились ближе к пеленгатору, чем вышибала со своей жертвой. Ролик, вслушиваясь с напряженным любопытством, поцокал языком.
– Не слышно ни фига!
– Ничего, спецы разберут! – успокоил его Морзик. – У нас знаешь какие акустики! Из Военно-морской академии! Те, что эхолоты для подводных лодок делают. Все отфильтруют в лучшем виде, до словечка. будешь слушать – не поверишь, что так можно.
– А это что воет?
– Это ветер… в мачтах стадиона, наверное…
– Как черт в трубе…
– Не знаю, не слыхал!
Старый под их треп медленно впадал в привычное бездумное оцепенение, как медведь в спячку. В последнее время оно посещало его все чаще. Иногда он не мог заставить себя поесть или умыться. Тыбинь уже начинал бояться этой тягучей пустоты,