Точка росы

Тыбинь перепугался не на шутку.
– Тихо! Сдурела! Что соседи скажут!
Он все-таки чувствовал себя в глупом положении и не мог перестать видеть в ней ребенка. Мысль забраться к ней в постель показалась ему извращенной и кощунственной. “Кто ее знает… может, она все-таки несовершеннолетняя?” – рациональным объяснением успокоил он себя. “Еще подставит… позора не оберешься”.
– Паспорт бы не помешал все-таки…
– Ты хочешь убедиться, что мне восемнадцать? Чтобы без опаски меня трахнуть? Какой правильный…
Последние слова она сказала невесело, с иронией.
– Паспорт мой у моего хахаля. Из-за паспорта вся катавасия и тянется…
– Этот старик – твой хахаль?
– Нет, это папанька. А хахаль – Жорка-моряк… ты его с дружками прогнал. Я им деньги должна за проезд… вот и отрабатываю. Не отдам – квартиру папанькину отберут.
– А девочкой зачем наряжаться?
– Это я сама придумала. Клиенты лучше идут. В Гамбурге хорошо клевали немцы.
– Что ты делала в Гамбурге?
– Поехала, дурочка, счастья искать… В танцевальную труппу… ну и все прочее.
Обычно в этом месте следовала жалостливая история, и Старый насторожился. Но Рита не стала ничего рассказывать. Потянувшись и сладко зевнув, она сказала:
– Хорошо, что ты мент. Ты ведь мент, да?
– Почему хорошо?
– Вы, менты, к этому проще относитесь. Знаете жизнь. А то оттопчут тебя – а потом начинают причитать: ах, бедная девочка! Ах, куда мы катимся! Или мыться бежит сразу, смотрит – не заразился ли чем. Смотреть противно… В Европе все привыкли, соплей не распускают, но очень норовят попользоваться на халяву. Чуть зевнула – и смоется, не заплатив. И прижать его нечем. Это у тебя Нотр-Дам? Я там была. Красотища! Специально в Париж ездила на два дня.
Она взяла с журнального столика маленькую латунную копию двухбашенного собора.
– Ты вот так поставь, ладно? Когда настольная лампа светит, он так больше похож на настоящий. Я тоже всю жизнь мечтала посмотреть. Какая там подсветка обалденная! А за мной французы хвостом ходили!..
Так она болтала, а потом Рита незаметно и быстро уснула. В полутьме на белой наволочке резко обозначилось ее усталое лицо, худое, губастое и лопоухое, как мордочка веселой мартышки. Старый еще некоторое время ворочался в кресле со странным ощущением праздника в груди, потом осторожно прилег рядом с ней на диван, поверх одеяла. Несколько раз ему хотелось погладить ее, как ребенка, по русым вьющимся волосам, но она часто и тяжело дышала – и он побоялся разбудить ее.

Андрей Лехельт беззаботно миновал проходную “кукушки”, снизу вверх поприветствовав необычно мрачного, нервно покуривающего прапорщика Рубцова, переодетого в форму частного охранника. Вприпрыжку перебежав узкий заснеженный двор, он с любопытством заглянул в широкие ворота гаража. В полумраке сыпала искрами, вспыхивала северным сиянием сварка: техники варили машину “наружки”, у которой при вчерашней погоне оторвалась передняя подвеска. Ребятам повезло, что вдоль трассы шел заснеженный пологий склон, принявший удар. Вокруг покалеченного авто бродил свирепеющий зам по технической части в сопровождении испуганного начальника гаража, теребящего пачку путевых листов в безнадежных поисках отметок об осмотре машин перед выходом. “Правильно! – подумал Лехельт. – Мы гоняем не хуже, чем ралли! Наши колеса как самолет к вылету готовить надо!”
Он поднялся знакомой скрипучей деревянной лестницей на второй этаж базы, предъявил пропуск. В длинном прямом коридоре с множеством выходящих в него дверей было непривычно пусто. Разведчик Дональд глянул на часы, убедился, что прибыл вовремя, и пошел вразвалочку крашеной “палубой” конспиративной квартиры, заглядывая поочередно в комнату хранения оружия, на склад спецснаряжения, в секретку, в комнату отдыха, в комнату инструктажа… Никого, кроме технического персонала, не было. Лишь в конце коридора, напротив кабинета начальника отдела, в комнате оперативного дежурного гудели возмущенные голоса. Андрей поспешил туда.
Навстречу ему распахнулась дверь, оттуда вышел расстроенный Зимородок. Огорченно махнув рукой, он сказал:
– Учишь вас, учишь – а все без толку!
Лехельт, едва не присев от такого приветствия, развел руками и открыл было рот, но Костя снова поспешно скрылся в комнате, обычно тихой, спокойной, а сейчас до отказа набитой разведчиками. Некоторые были в куртках, некоторые уже сняли верхнюю одежду. Слышались голоса:
– Вот, вот, Алиев идет! Этого