Точка росы

генеральным директором крупной швейной фабрики, а в прошлом – одним из лучших портных города. Узнав от капитана, что тот работает на Литейном, 4 и иногда “путешествует” по Чечне, директор отблагодарил Нестеровича так: собственноручно сшил ему по спецзаказу лучший, как он уверял, броник в Питере – легкий, удобный и прочный.
Такой вот новый броник и спас жизнь капитану Нестеровичу, когда тот напросился стрелком на спецоперацию взамен загрипповавшего бойца. Поначалу все шло неплохо, Нестерович с честью выдержал ночной переход, видел бой и даже сам пострелял куда-то в темноту, крепко помня напутствие старшего группы:
– Чечей мы сами замочим. Ты, главное, нас не перебей.
Последовавшее затем преследование уходящей кучки боевиков Нестерович вспоминал как страшный кошмар. Группа неслась без остановки по горным склонам в пятьдесят градусов крутизной, прыгая в предрассветной полутьме через поваленные стволы деревьев, продираясь сквозь заснеженный кустарник… Боевики, невидимые впереди, драпали без передышки час, и другой, – вверх и вниз, и снова вверх… Расстояние между ними и спецназом неумолимо сокращалось, уже стали слышны гортанные голоса, – и так же неумолимо росло расстояние между группой и издыхающим капитаном Нестеровичем. Никто не собирался ему помогать, да он и не принял бы помощи. Не тот расклад. Не на тренировке.
Когда бандитов удалось блокировать на взгорке и завязалась перестрелка, Нестерович уже ни на что не был годен. Тут-то, на подходе к месту боя, замешкавшись, он и схлопотал пулю из автомата в спину – метров со ста, не больше. Удар был страшный – точно автомобилем сбило. Бронежилет прогнулся, ребра треснули. Нестеровича швырнуло лицом оземь так, что он едва не потерял сознание. Рот наполнился кровью.
Кое-как повернувшись лицом в сторону боя, капитан подтянул за ремень автомат, но стрелять уже не мог – от каждого движения темнело в глазах. Всевидящий старший, точно у него были глаза на затылке, закричал впереди:
– Питерца ранили! Мать твою перемать!..
И спецназ, не мудрствуя, торопливо засыпал позицию боевиков гранатами из подствольников. После третьего залпа ответный огонь стих.
Висел туман. Вертушки не летали. Поспешно прочесав горушку, сосчитали убитых, собрали документы, выдрали затворы из бандитских стволов, чтобы по пути спустить в расселины, рассыпали чеченские боеприпасы и расстреляли рацию. Старший, забросив автомат за спину, сказал:
– Ну – терпи, Питер. Сам напросился! – схватил взвывшего от боли Нестеровича на руки, как ребенка, и помчался с ним вниз, прыгая так же ловко, как будто бежал налегке.
Они несли его на руках всю обратную дорогу, время от времени осторожно передавая друг другу. Дурея от боли, оперативник изумлялся выносливости и силе бойцов. “Вот это машины”, – то и дело думалось ему.
Как они вымотались, стало видно только тогда, когда старший вдруг оступился на ровном месте и упал, растянувшись во весь двухметровый рост. Случилось это уже у дороги, где их ждала вызванная по рации группа поддержки на броне. Они с трудом, пошатываясь, забирались в БТР. Не жаловались и не ругались. Молчали.
За это задание командир отряда поставил Нестеровичу “трудодень” – галочку в журнале учета боевых выходов. Дни, проведенные на базе, боевыми не считались и соответственно не оплачивались. В России очень экономное правительство…
Теперь капитан лечился, продолжал вести оперативную работу и собирал рассказы о похождениях и подвигах “алфавитов”, надеясь когда-нибудь написать книгу о них. Рассказы он делил на смешные и страшные. Смешных почему-то было больше. В незамысловатой передаче спецназовцев все переделки выглядели сплошной хохмой, нарочно придуманной для их развлечения. Кроме тех случаев, когда кто-нибудь из них погибал.
Беспрестанно почесываясь то одной рукой, то другой, то обеими вместе, Нестерович за маленьким шатким столиком, сооруженным из двух пустых ящиков, писал полное приветов и благодарностей письмо майору Дмитриеву в Питер. Утром он получил посылку от ребят из отдела, с которой пришло его спасение от безжалостного чесоточного клеща, – три тюбика бензилбензоатовой мази. Посылку принес ему из штаба его делопроизводитель – ефрейтор Загинайло, мрачный, длинный и тощий, как богомол. Загинайло делал в слове “майор” три ошибки, но все прочие поручения Нестеровича исполнял ревностно, толково, а главное, умел держать язык за зубами. За свое безопасное место ефрейтор цеплялся руками и ногами, считая главной задачей каждого разумного человека на этой войне выживание. И Нестеровичу нечего было ему возразить. Это не была народная война. Это была война государства, прислуживающего нефтяным баронам.