Томчин. Дилогия

попросил подкорректировать, не смущаясь, и помнить, что для нас деньги – не главное. Главное – справедливость, развитие производства и торговли. В таком порядке. Рассказал, что в Туркестане дороги уже освобождены от грабителей, пополнивших ряды жертв моего режима или ставших землекопами. Рассказал о принципах назначения новой администрации на всех уровнях, которая под себя не гребет и о людях заботится. Ни одной кепки в стране, гарантирую.
Попросил внимательнее ознакомиться с нашими монгольскими законами, чтобы избежать противоречий с ними в своих будущих действиях и поведал о причинах, по которым пострадал каждый из интересующих их городов. Много рассказал, честно, и – другим этого передавать не надо. А вам – надо, чтобы спокойно могли работать со мной. И не лезли к сыновьям. Только к Октаю, но сразу мою тамгу с золотым тигром показывайте. Помню я Махмуда Ялвача по нашим учебникам истории. Писали, что дипломатом у Чингисхана был. Наврали. Ему можно верить.
Поручил продумать, что им понадобится для восстановления ирригационной системы тех оазисов, по которым уже прошлись мои сыновья и генералы. Если еще чтото можно сделать. Не разбрасываться на все, нельзя объять необъятное, а вычленить те города и крепости, которые можно вернуть к жизни в преемлемые сроки на глазах еще этого поколения. Туда направим всю помощь.
Выделил им по три офицера связи и дал по десятку монголов в личную охрану. Замкнул на канцелярию, приказал оформить вверительные документы для администрации всех перечисленных городов. Ошеломил. Сходили лекцию почитать. Ничего, пройдет.
Приехал китайский монахфилософ Чанчунь, с которым я уже года два как хотел поговорить. С начала зимы сидит как мышь в Самарканде, ждет, когда о нем вспомнят. Поговорить. Даже не знаю, о чем? Что ему сказать? Но поговорим, вдруг получится. Он же не только алхимик, а и просто – очень умный человек. Во все времена редкость. Сказать ему в лоб? Я пришелец из будущего, подскажи, что произошло, что я должен делать? Нет никакого другого Чингисхана, я и есть – Чингисхан. Один на все времена.
Я знаю, почему не возвращаются гонцы от Чжирхо. Потому что он уже в степях за Кавказом. Половецких, калмыцких, не помню, каких еще. Гонцы его найдут и, гденибудь к осени, вернутся. А Чжирхо, разгромив на Калке дружины русских князей, вернется через год, если сейчас тысяча двести двадцать третий год от Рождества Христова, или через два, если сейчас тысяча двести двадцать второй. А я умру восемнадцатого августа тысяча двести двадцать седьмого и возрожусь четырнадцатого августа тысяча девятьсот пятьдесят восьмого, через семьсот тридцать один год. Что ты мне на это скажешь, философ? Это бессмертие? Что ты вообще мне можешь сказать?
Маленький такой старичок, почти невесомый. Ниже меня на две головы и на год постарше. Ему семьдесят два. Обменялись любезностями, чаю попили на веранде, начал потихоньку разговор к теме подводить. Через переводчикакиданя получилась беседа глухого со слепым. Никто не виноват, это я, дурак, зря надеялся. Философ решил, что мне нужен элексир вечной жизни или еще какаято лабуда. Правда, не дослушал, предпочел сам догадаться. Сказал, что лекарства есть для продления жизни, а вечной жизни не бывает.
Не стал я его разочаровывать. Обидно, конечно, что разговор не получился, постарался, чтобы не очень было заметно, законов гостеприимства никто не отменял. Октай с Гератом решил завершать, мне бы отъехать надо. Чанчунь попросил разрешения остаться, еще встретиться хочет. Похоже, заметил мое разочарование. Чтото перестал я за собой следить.
После почти полугодового сидения под стенами мятежного Герата и звонкого бодания ворот, будущий Великий Хан Монголии почувствовал, что все это выглядит уже неприлично. В конце концов, кто кого завоевал? Надо было гератцам Октая осадить, давно бы справились. Гдето подобные мысли, похоже, пришли в голову Октаю, и он прислал гонца с просьбой о встрече. В чем проблема, сынок, доживешь до моих лет, тоже к сыновьям за полтыщи верст с удовольствием ездить будешь.
Потерпим, не бросать же армию, в самом деле. Одно дело, Октай жаловаться убежал, другое дело – сам папа в гневе под стены прибыл. Сдавайтесь, гады, вот я вас! Сработало. Через два дня Октай штурмом овладел Гератом. В течении недели черный город был разрушен уцелевшими в схватках жителями, а затем они все были перебиты. Я возвращался в Талькан, а Октай собрался с семью дивизиями в Балх. Одну дивизию утратил. Мне самому пришлось приказать двум дивизиям остаться на месте и через месяц вернуться в город, чтобы завершить работу. Ктото ведь убежал? Черный город должен быть уничтожен, зато остальные не будут оказывать сопротивления. И убивать послов. Да ладно, ничего ему