Торговец кофе

сказал он.
У нее сорвался голос, когда она попыталась заговорить.
— Я хочу поговорить с вами о вашем брате.
— Что случилось с моим братом? — Его взгляд уперся в ее живот.
Она молчала в нерешительности.
— Его нет дома, — сказала она.
Когда он был мальчиком, у него с друзьями была любимая скала, с которой они прыгали в воды Тагуса. Они прыгали с высоты, превышающей рост человека в пять раз. Трудно сейчас сказать, какое это было расстояние, но в детстве оно казалось половиной пути до вечности. Мигель помнил это пьянящее и пугающее чувство свободы, словно ты умираешь и взлетаешь одновременно.
Он вдруг снова почувствовал тот же страх и возбуждение. У него защекотало в животе, и кровь прилила к голове.
— Сеньора, — сказал он.
Он встал, намереваясь ускользнуть при первой возможности, но она, вероятно, неправильно поняла его намерения. Она тоже встала и пошла к нему навстречу, остановившись всего в нескольких шагах. Он чувствовал сладкий аромат ее мускусных духов, ощущал ее горячее дыхание. Она посмотрела ему в глаза и одной рукой стянула шаль с головы, рассыпав густые волосы по плечам и спине.
Мигель чуть не задохнулся. Его тело его подведет. Только секунду назад он владел собой. Он напомнил себе, что эта красивая, жаждущая женщина уже беременна. Ее тело явственно источало тепло. Мигель знал, что стоит ему взять ее за руку, или погладить ее лицо, или дотронуться до ее волос, и все остальное не будет иметь никакого значения. Он потеряет голову в чувственном упоении. Вся его решимость будет забыта.
А почему он должен противиться этому? Разве его брат настолько хорошо к нему относился, что он не может сорвать этот недозволенный плод его гостеприимства? Адюльтер, безусловно, великий грех, но он понимал, что грехом тот назначен из необходимости поддерживать порядок в доме. Грех не в том, чтобы завлечь в постель чужую жену, а чтобы сделать ей ребенка. Поскольку это ему не грозит, никакого греха не будет, если он овладеет ею здесь, на полу гостиной.
Он наклонился, чтобы поцеловать ее, наконец прижаться к ее губам. И в тот момент, когда уже был готов привлечь ее к себе, он вдруг почувствовал тревогу. Сможет ли она вернуться в постель своего мужа, не выдав того, что случилось? Эта бедная забитая девочка — она тотчас выдаст его, сама о том не ведая.
Он сделал шаг назад.
— Сеньора, — прошептал он, — это невозможно.
Она кусала губы и смотрела на свои руки, сжимавшие шаль так крепко, что та чуть не порвалась.
— Что «невозможно»? — спросила она.
«Тогда сделаем вид», — молчаливо согласился Мигель.
— Прошу прощения, — сказал он и опять шагнул назад. — Вероятно, я вас неправильно понял. Простите меня.
Он поспешно вышел из комнаты и на ощупь добрался по темному коридору до своего подвала. Там в сырости и темноте он сидел молча, прислушиваясь к каким-нибудь знакам ее гнева или облегчения, но никаких звуков не доносилось, даже скрипа половых досок. Он знал, что она с распущенными волосами стоит неподвижно в пустой комнате. И вдруг он почувствовал, как по его лицу полились горячие слезы. «Неужели я так ее люблю?» Возможно, он любил ее, но плакал он не от любви.
Он плакал не от жалости к ней и даже не от жалости к себе. Он плакал оттого, что был жесток, что позволил ей поверить в невозможное, прекрасно осознавая эту невозможность сам. Он позволил ей поверить в фантазии, отказ от которых мог убить ее. Он был жесток по отношению к несчастной женщине, которая была добра к нему. Неужели во всех остальных сферах он так же безнадежен?

Незадолго до полудня у ворот биржи на площади Дам нарастало возбуждение. После разговора Мигеля с Гертрудой прошло две недели. Сегодня на бирже был расчетный день, и сегодня наступал срок инвестиций Мигеля. Он стоял в толпе, ожидающей открытия больших ворот, и изучал лица окружающих: все напряженно смотрели вдаль. Голландец, еврей и иноземец — все они застыли, сжав зубы, в боевой готовности. Все, кто провел на бирже достаточно времени, чувствовали это, как чувствуют приближение дождя. Сейчас раскроются грандиозные планы, которые затронут каждого, имеющего отношение к торговле. Каждый расчетный день был напряженным, но сегодня должно произойти что-то особенное. Все это знали.
Собираясь в этот день утром, Мигель ощущал странное умиротворение. В течение нескольких недель у него от волнения сжимался желудок, но теперь он чувствовал спокойствие и решимость, как человек, идущий на виселицу. Он спал на удивление крепко, но тем не менее выпил четыре больших чашки кофе. Он хотел, чтобы кофе сделал его неукротимым. Он хотел, чтобы кофе управлял его страстями.