Торговец кофе

это так и есть, подавляя желание запустить в девушку половиной головки сыра.
Ханна слизала каплю крови кончиком языка и бросила спаржу в миску, где ее смешают с сыром и черствым хлебом, дабы испечь пирог наподобие тех, что они ели в Португалии. Однако в Лиссабоне были другие овощи и другой сыр. Аннетье находила пироги отвратительными и называла их вредными. Это относилось ко всем продуктам, к которым она не привыкла, будучи родом из Гронингена.
— Когда-нибудь, — сказала она, теперь глядя на Ханну, — ваш муж заметит, что вы готовите что-то вкусное, только когда его брат приходит к ужину.
— Двоим много не съесть, — ответила Ханна, изо всех сил стараясь не покраснеть, что ей почти удалось. — Трое могут съесть гораздо больше.
Этому она научилась у матери, но слова ее были особенно справедливы по отношению к мужу. Если бы Даниелю позволили, они бы питались только хлебом, черствым сыром и соленой рыбой — словом, самой дешевой пищей. И он сам велел, чтобы она готовила что-нибудь на ужин, когда с ними ел его брат, вероятно, чтобы Мигель не подумал, будто он скупец, хотя Мигель давно это знал.
Но ей нравилось кормить его как следует. Мигель плохо заботился о себе, и она не хотела, чтобы он ходил голодным. Кроме того, в отличие от Даниеля он, казалось, ценил еду и относился к ней скорее как к удовольствию, а не как к насущной необходимости поддержать силы. Он всегда благодарил ее и хвалил ее блюда. Он делал ей мелкие комплименты, замечая, что немного мускатного ореха придало сельди замечательный вкус или что соус из чернослива, которым она полила яйца, удался ей как никогда.
— Нужно тушить морковь с черносливом и изюмом, — сказала Аннетье, видя, что Ханна решила передохнуть.
— Я устала.
Она вздохнула для убедительности. Ей было неприятно признаваться в слабости перед девушкой, но теперь, когда она вынашивала ребенка, это должно было быть простительным. Должно-то должно, но мало толку думать о том, как должно быть. Например, разве должна жена португальского идальго находиться в душной, практически без окон кухне и резать спаржу вместе со служанкой? Однако он так пожелал, и она будет это делать. Она испытывала мрачное удовольствие, содержа этот дом в порядке и делая себя неуязвимой в его глазах.
После переезда в Амстердам Даниель разрешил ей нанять несколько слуг, но вскоре узнал: оказывается, в Голландии принято, чтобы жены, даже жены самых важных берен, трудились по дому вместе со служанками. В бездетном доме было не принято держать более одной служанки. Даниель обрадовался, что можно сэкономить, и уволил всю прислугу, оставив одну девушку помогать Ханне по дому, отдав той предпочтение, как католичке.
— Вы устали, — повторила недовольно Аннетье и пожала плечами.
Ханна немного говорила на голландском, а Аннетье еще меньше знала по-португальски, так что их общение сводилось к минимуму. Но и этого минимума оказалось многовато. Ханна, глупая, глупая Ханна, поначалу слишком доверилась девушке. Она поверила ее милой улыбке, ее добродушному нраву и ее глазам цвета морской волны. Пока они трудились бок о бок, как равные, скребя стены, драя крыльцо, проливая пот на кухне, Ханна полюбила девушку и открылась ей. Аннетье учила Ханну голландскому, как могла, и терпеливо старалась освоить португальский. Она научила Ханну, как нужно скрести ступени парадного крыльца (чего в Лиссабоне никто никогда не делал), как выбрать лучший товар на рынке на площади Дам и как понять, добавил ли булочник мел в тесто, чтобы сделать хлеб белее.
Ханна стала считать девушку своим единственным настоящим союзником. У нее было не много подруг среди других еврейских женщин во Влойенбурге, да и времени на дружеские отношения оставалось мало, если учесть, насколько она была занята работой по дому. Она должна была скрести полы, стирать одежду, готовить еду. Завтрак до зари, обед, когда Даниель приходил домой с биржи, а это могло быть в любое время от двух до шести, и обед должен был всегда быть готов, и потом легкий ужин в зависимости от того, когда он обедал. Кроме этого, он приглашал гостей на Шаббат и Гавдалу. Иногда, если были приглашены друзья или коллеги, он надзирал, как Ханна и Аннетье готовят еду, давая глупые советы и мешаясь под ногами.
Ханну за всю ее жизнь никогда еще не заставляли столько трудиться. В Лиссабоне ее просили шить и штопать одежду и помогать готовить по праздникам. Она присматривала за детьми старших родственников, ухаживала за больными и престарелыми. Но ничего подобного ей делать не приходилось. Через неделю Аннетье нашла ее в углу, содрогающуюся от таких сильных рыданий, что ее голова чуть не билась о кирпичную стену. Девушка умоляла ее сказать, что случилось. Но с чего начать? Что было