Торговец кофе

непременно будет мстить Мигелю за сегодняшнюю победу. Не было никакого сомнения, что Паридо стал намного опаснее, чем раньше.

У меня вошло в привычку нанимать несколько голландцев из низших слоев для выполнения всяких мелких поручений. Этим грубым парням красть было столь же привычно, как и людям, которым я ссужал деньги, но с этим приходилось мириться. Головорезы — Клаэс, или Каспар, или Корнелис, кто запомнит эти странные голландские имена? — помогали мне наводить страх на негодяев, которые заняли у меня деньги и не собирались отдавать долг. Уверен, что часть моих гульденов оказывалась в кошельках этих голландцев, но что поделать. Я не был склонен управлять железной рукой тирана и обнаружил, что небольшие послабления в делах такого рода способствуют своеобразной преданности.
Однажды после обеда я сидел в подвальчике сырой таверны, попивая водянистое пиво. Напротив меня сидел стареющий вор, а двое моих людей расположились позади меня с грозным видом. В такие моменты они всегда были заняты тем, что срезали кожуру у яблок острыми ножами либо строгали палки. Это избавляло меня от утомительной необходимости произносить угрозы вслух.
У меня с этим вором возникли кое-какие проблемы. Ему было около пятидесяти, и он выглядел древним стариком от своих трудов на этой земле. У него были длинные волосы, слипшиеся тонкими прядями, одежда была грязной, а кожа представляла собой паутину треснутых вен. Он занял у меня что-то около десяти гульденов — должен заметить, под довольно невысокие проценты, — чтобы возместить расходы по похоронам своей жены. Прошел почти год, а он ничего мне не заплатил и, более того, объявил, что ничего не может заплатить. Он не был одним из тех, кто заявляет, что не может ничего заплатить, поглаживая пальцами в перстнях свой большой живот, набитый хлебом и рыбой. Нет, у него действительно ничего не было. И хотя мне было жаль его, я не мог простить долг. Иначе что бы стало со мной самим?
— Наверняка у вас есть что-нибудь ценное, что можно было бы заложить, — произнес я. — Какой-нибудь предмет одежды, о котором вы умолчали, может быть, старые драгоценности. Может быть, кот? Я знаю одного ростовщика, который дал бы хорошую цену за умелого ловца мышей.
— У меня ничего нет, — сказал он.
— Вы вор! — напомнил я. — Вы можете что-нибудь украсть. Или я не совсем правильно понимаю суть вашей профессии?
— Какой я вор?! — Он вытянул руки. — Пальцы потеряли былую проворность, да и ноги уже не бегают так быстро. Лучше мне и не пытаться.
— Гм. — Я почесал бороду. — И как давно у вас это — задеревеневшие пальцы и тяжесть в ногах? Давно?
— Давно, — признался он.
— Очень давно? Скажем, больше года?
— Кажется, да.
— То есть, когда вы брали у меня эти деньги, вы знали, что не сможете вернуть долг? Я похож на благотворительный совет, который раздает пожертвования? Вы обратились ко мне, потому что слышали о моей щедрости? Скажите мне, потому что я сбит с толку.
Признаюсь, эти разглагольствования не имели никакого смысла, но я тянул время, чтобы решить, как мне поступить. Мне нечасто приходилось иметь дело с людьми, у которых ничего не было за душой и не было никаких навыков, которые я мог бы употребить себе на пользу.
— Как вы думаете, — спросил я, — что мне делать с таким, как вы?
Он задумался.
— Полагаю, — наконец сказал он, — вы должны отрезать мне оба мизинца. Я больше не могу работать вором-карманником, потому большого ущерба это мне не причинит. При этом все будут знать, что с вами шутки плохи. Мне кажется, это будет милосердным.
Я оказался в неловком положении. Как я мог не отрезать ему мизинцы, которые он сам пожертвовал, и при этом не показать себя человеком, просто не способным на подобные жестокости? Мне казалось, что он не оставил мне другого выбора, как отрезать ему пальцы, хотя, будучи человеком милосердным, я был готов отрезать только один палец. А как иначе я мог сохранить репутацию безжалостного негодяя? Не знаю, на какую темную дорожку мне пришлось бы ступить, не будь я спасен человеком, на которого меньше всего рассчитывал.
Пока я смотрел на старика, размышляя о его судьбе, прозвучал удар металла по дереву. Мы с моими голландцами обернулись и увидели в тусклом свете фигуру, стоящую горделиво, как королевский гвардеец. Это был не кто иной, как Соломон Паридо.
— Вот десять гульденов, которые он тебе должен, — холодно сказал он. — Я не позволю совершиться ничему подобному.
— Я и не подозревал, что у вас такое доброе сердце, — сказал я.
— Не могу равнодушно смотреть,