Трехречье[СИ]

в ответ кивнула и побежала на кухню.
— Идем, переоденешься да сразу собери все свое в ранец, чтобы не валялось.
Вернувшись в комнату, сразу переоделся и переобулся… Действительно теперь как-то уютнее себя чувствую, а все что не мое смотал, связал бечевкой и уложил на дно ранца, туда же спрятал свою казну, оставив лишь несколько монет в кошельке да в кармашке на поясе. Вывалив на покрывало топчана свое имущество из торбы переложил все последовательно в ранец, места хватило, и еще осталось.
— Вот, теперь ты выглядишь как многие другие, — одобрительно кивнул Тарин, посмотрев на меня.
— Да, мне самому как-то даже полегчало… Какие планы дальше?
— Дальше… пообедать, а потом пойдем и найдем водницу или повозку, которая нас доставит на заимку моего приятеля, где я смогу отдохнуть и тебя ратным умениям обучить… да и дело там у меня.
— Я смотрю, ты тоже не особо любишь большую компанию… и ужин в комнату, и обед, завтрак в пустом зале?
— Как тебе сказать… не спокойно в последние времена в княжестве Трехречном… Хранители все заговорщиков ищут, князь Палей со своим братом Талием власть делить взялись, хотя я тебе честно скажу, — понизил он голос, — они оба ее не достойны, власти то… она им досталась после смерти славного князя Васлена, это он десятилетнюю войну остановил, да не продавали при Васлене воду из чистых колодцев, брал любой, кто хотел и сколько хотел, хоть нищий хоть торгаш.
— Так а тебе то что? Ты что, один из заговорщиков или сам на власть претендуешь, — улыбнулся я.
— Я Никитин, при Васлене в южных землях княжества был тысячником у воеводы Гаса, — сказал Тарин еще понизив голос, — а Гас известно как кончил.
— И как?
— Ты что, не знаешь?
— Нет, я же говорил…
— А, ну да… Воевода не поверил, что славный князь во сне умер, и супротив Палея воеводство свое настроил, но предали его, потом судили… так и сгинул он в подвалах у Хранителей. А все кто при Гасе войском командовал как-то странно умирали, то удар кого хватит, то в протоке темных вод нахлебается, а то и в пьяной драке в корчме зарежут. Мне повезло, я ранен был после вылазки икербской, задержался на постое да излечении у колдуньи одной, там меня новости эти поганые и застали… два лета в предгорьях скитался, не мог в родовой многодворец вернуться, а потом когда вернулся, оказалось что многодворец наш и земли все Талию отошли, и родные мои словно сгинули.
— Да уж, а не все так гладко у вас тут. Значит, ты стараешься не быть на людях?
— Это больше привычка, времени то уже сколько прошло, считай десятое лето идет как в наемниках… уже и не вспомнит меня никто.
— А воду говоришь, раньше не продавали?
— Нет, не продавали.
— Слушай, а почему в других местах колодцы не копают?
— Так запрещено законом во тьму то копать…
— Не понял.
— Чего непонятного, нечего тьму беспокоить.
— Ты серьезно?
— Что?
— Ну… эм… про «тьму беспокоить»? — осторожно спросил я, не понимая на сколько серьезно он все это говорит.
— Это наказ предков… нельзя нарушать.
— А как же уголь? Его же копают…
— Так с благословения… Да Никитин, с головой то и впрямь у тебя не то что-то.
В дверь постучали, после чего она открылась и Кина вошла с деревянной разноской и большим глиняным кувшином.
— Обед для вас, — поставив все на стол, сказала она.
— Благодарствую, — довольно потирая руки, ответил Тарин вставая с топчана, — Садись обедать Никитин, новыми одежами да моими рассказами брюхо не набьешь, а в нашем деле так: — есть еда — ешь, а то неизвестно когда еще доведется.
Пока мы разбирались с обедом, за окном зарядил дождь, хороший такой… плотный с крупными каплями. Тарин подошел к окну, закурил трубку и выдохнув дым на улицу сказал:
— Ну вот, плащ то не зря ты купил…
— Ага, обновлю, — ответил я, и тоже достал трубку.
— Протоками до завтрашнего вечера никто вверх уже не пойдет, — Тарин уставился в одну точку — быстро увеличивающуюся лужу у дома напротив, — надо в обоз проситься.
— Это хуже?
— Это дольше и дороже.
— На много дольше?
— На день точно.
— А мы спешим?
— Нам бы до темна из каменка уйти, не хочется попусту пол дня терять.
— Пошли тогда…
Грязно было лишь в проулке, откуда был вход на постоялый двор, центральная же улица была вымощена булыжником и даже с неким подобием ливневой канализации — небольшие углубления по обеим сторонам улицы. Тарин повел меня к ряду больших сараев на окраине рынка, мы без стука вошли в каменный дом, к которому была пристроена деревянная конюшня. Это оказалось что-то вроде местного «офиса логистики», как сказал Тарин — развозной дом. Тут были и местные «таксисты»,