«ВПЕРЕД НА ЗАПАД!» — такой приказ на пятый день Великой Отечественной войны может показаться абсурдным, но наши современники, «провалившиеся» в 26 июня 1941 года, думают иначе.
Авторы: Вихрев Федор
какого черта-то, собственно? Может, сегодня последний день живу? Почему я должен от всех дистанцию держать-то? Я же тоже человек, и мне тоже хочется простого человеческого счастья. Даже в такой ситуации. А энкавэдэшникам, когда к своим попадем, придется смириться, что у меня личная жизнь тоже имеется, а не только служба Родине.
В общем, плюнул я на все и говорю:
— А давай к озеру прогуляемся?
— Давай, — согласилась Аня и покраснела.
Пошли мы на берег, сели.
— Аня, а ты откуда так хорошо русский-то знаешь?
— А мы до революции в России жили, — говорит, — тогда в той части Польши жили, что в России была.
— А жила где?
— В Кракове. Папа врачом был, вот и переехали туда. Когда началась война, пробовали бежать в СССР, но не смогли. Перед границей попались. А ты откуда?
— Из Харькова, — ответил я, назвав город, в котором родился и вырос, ну, не немецкий же адрес ей называть? — А родные твои где?
— Мама с братом и сестрой тут, а где папа, я не знаю, — сказала Аня, — а твои?
— Нет у меня никого, — ответил я и замолчал, не говоря, где они, а Аня, видно, решила, что мне больно об этом говорить, и не стала расспрашивать.
Просидели мы с ней так почти до утра. Я, кстати, почти угадал с ее возрастом — ей двадцать было. А когда расставались — я ее до «дома» проводил, спрашиваю:
— А давай завтра снова встретимся?
— Давай. До завтра.
Потом встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку, шепнула: «Спасибо, что спас нас», — опять покраснела и убежала домой.
Однажды, когда я с Аней в очередной раз сидел на берегу, ко мне подошел гэбэшный младший лейтенант и протянул какую-то бумажку. А мы в это время впервые с ней поцеловались… Вначале я, охренев от такого нахальства, на автомате взял бумажку… А потом… От того рева, что я выдал, разве что деревья не попадали. А младшего лейтенанта просто снесло. По крайней мере, скорости, с которой он испарился, любой спринтер бы позавидовал. А я сунул нос в записку. «Гэбэшные звания… Ну и какого х… было мне мешать ради такой х…ни-то?!» — подумал я.
— Олег, — вдруг сказала Аня, — а ты не научишь меня воевать?
— ??? — очумело посмотрел я на нее.
— Хочу с тобой вместе быть. И в бою тоже. Так что?
— Э… Ну… Хорошо, — вначале я замялся, но потом, прикинув, что при прорыве шансы выжить в танке все же повыше, чем в машине, согласился.
И стал ее учить водить танк и стрелять из пулемета, решив, что вождение всегда пригодится, а в моей машине быть ей стрелком-радистом. Последнее привело к тому, что у нее еще и радист в учителях появился, кроме меня.
А ведь Олег беспокоится. Не сильно, но заметно. Видимо, вариант «комфортной зоны» его не устраивает. Интересно. А меня?
Самое смешное, что мне «никак». Понятно, что на лесоповал нас уже не отправят, а в качестве кого служить Родине — мне уже не важно. Серьезно. Только сейчас я начал понимать, насколько большое болото представлял собой ТОТ мир, который был нашим. И вонючее. И мелкое. Здесь все совсем по-другому. Люди, отношения — все другое. И здесь есть шанс реально помочь своей стране, своим людям.
Кстати, о людях. Мимо меня протопал наш герой-освободитель, и, судя по морде, — совсем не в парк техники. Значит, и мне пора. Увы, в штаб, но это позже. У Кати — старшей девочки — прогулка скоро…
Олег мне подарил шпагу. Нет, не так… ШПАГУ. Блин, знал ли он, что вот так, без всяких предисловий сунул мне в руки? На клинке было малюсенькое клеймо под защитной дужкой — подобие щита с двумя буквами в середине: маленьким «о» сверху и ниже «Т» — осмотровая марка толедских клинков шестнадцатого столетия. Мама дорогая! Мечта идиота! Я этот клинок теперь из рук не выпущу! Настоящий толедский клинок — удобный до такой степени, что, подержав его в руке, все остальные клинки считаешь палками для забивания голов. Этот же был — прекрасен!
Я еле дождалась, когда окончится «официальная» часть «приема», и, взяв клинок, тихонько уползла на островок в болоте. Наконец-то! Я одна со своей ненаглядной шпагой! Сначала французская верхняя стойка. Пальцам не очень удобно лежать сверху, хотя центровка более чем идеальна: клиночек — перышко. В низкую итальянскую стойку — и кисть сама ложится наиболее оптимальным обхватом с двумя пальцами на дужку. О, боги! Совсем о ранении забыла! Ногу скрутило, и я уселась на траву, пережидая боль.
— Это тоже ваше одно из умений будущего?
Я крутанулась, выставляя шпагу и становясь в
