Наши современники ‘проваливаются’ в 26 июня 1941 года. Зная историю Второй Мировой и соотношение сил на направлении главного удара Вермахта, они формируют из попавших в окружение красноармейцев бронированный диверсионно-партизанский отряд и открывают в тылу врага третий фронт.
Авторы: Вихрев Федор
тот самый.
– Помню. – С лица майора сразу исчезла улыбка. А он сам в один миг из доброго дядьки превратился в жесткого волевого человека.
– Товарищу военкору нужны его контакты, чтобы взять фотографии.
– Фотографии у меня есть, перед отъездом зайдите ко мне, подберем несколько штук, – и тут же вернулся в роль доброго замполита.
– А ты, Покрышкин, не отвлекай девушку своей болтовней, ей скоро ехать.
Уже провожая военкора до машины, летчик спросил: – Надя, а можно задать один вопрос?
– Можно, – спокойно ответила та.
– А зачем ты волосы в такой цвет красишь, тебе он совсем не идет.
Девушка будто налетела на невидимую стену. Остановилась, посмотрела ему в глаза и сказала: – Дело в том, что я их не крашу, и до победы красить не буду. Это не краска – это седина.
– Как седина, тебе сколько лет? – растерялся капитан.
– Двадцать один, – ответила она. Ответила нехотя, как будто через силу. – Пойдем, а то вон уже машина ждет.
– Это что же такое случилось, что ты в двадцать лет поседела?
– Война случилась, – ответила девушка.
Они шли по белому снегу, а на душе у каждого лежал черный пепел. Пепел сожженных городов и деревень, пепел сожженных танков и самолетов, пепел сожженных детей и взрослых, пепел сожженных жизней и выжженных человеческих душ.
– Я до войны в Белоруссии жила. Папа мой был командиром полка. 108го пехотного полка. Когда война началась, его по тревоге вызвали ночью, он утром забежал к нам, сказал мне и маме: «Похоже, немцы провокацию на границе устроили, но ничего, мы им быстро дадим на орехи. Японцы на ХалхинГоле свое получили, и эти получат. Ждите меня, девчонки, через неделю. А ты, Надежда, испеки мой любимый пирог». Я, дура, пирог и вправду печь собралась. Городок у нас маленький был, никто не знал, что произошло на самом деле. Почти весь полк ушел, а через неделю пришли немцы. Пришли рано утром. Часов в пять. Даже боя не было, разоружили охрану, загнали всех военных в казарму, только окна досками забили, наверное, чтобы не убежали. А в обед к ним пришел учитель немецкого языка со списками: кто коммунист, кто военный, все же всех знали. Вот он, гад, и расстарался. Немцы собрали всех после обеда и давай сортировать кого куда. Коммунистов в одну сторону, военнопленных в другую, местных жителей в отдельную кучу. Мужчин отдельно, женщин с детьми отдельно, евреев отдельно. Проклятый немецкий порядок. А эта сволочь мало того что переводил, так еще и показывал, если когото забыл в список внести: «Вот, мол, коммунист стоит, я его записать забыл». Короче, местных переписали и отпустили по домам, а нас, как были по группам разделены, так по группам и загоняли в разные здания и строения. Дня три все было спокойно. Воду давали, даже еду какуюто. Мы думали, обойдется. Придут наши, всех освободят. А наши не пришли, пришли эсэсовцы. Я в окно видела, выгнали они евреев из барака, отобрали человек двадцать, а остальных в машины погрузили и повезли кудато. А этих поставили около стеньг, вывели наших пленных солдат и говорят: «Кто из вас хочет присоединиться к великой миссии немецкого народа – очистке земли от евреев. Шаг вперед». Все стоят. Тогда спросили подругому: «Все вы будете отправлены в лагерь, и скорее всего вас там расстреляют. Те, кто хочет жить – шаг вперед». Из строя вышло человек тридцать, а всего их больше сотни было. К вышедшим подошел офицер и сказал на хорошем русском: «Сейчас мы вам дадим оружие, и вы будете стрелять в это еврейское отродье. Кто откажется, будет расстрелян вместе с ними. Все понятно?» «Понятно», – ответил один из толпы. «Гут», – кивнул немец и, указав на этого человека и еще нескольких, махнул им рукой. Они вышли, офицер дал какуюто команду, и немецкие солдаты стали раздавать этой группе наши винтовки, трехлинейки со штыками. Знаешь, у меня этот ужас как сейчас перед глазами стоит… – Надя, рассказывала както отстраненно, как будто это было не с ней, а с кемто еще. Видимо, мозг человека, включая эту отстраненность, таким образом защищал себя от невыносимой душевной боли. – Представляешь, а один боец, совсем молоденький парнишка, отказался стрелять. Ему винтовку суют в руки, а он не берет. Тогда подошел офицер, выстрелил ему из пистолета прямо в лицо и сказал: «Великому рейху не нужны трусы. Кто хочет показать свою смелость и доказать полезность для великой Германии?» Вышел один боец, я его узнала, он на гармошке в клубе играл. Его Сергей звали. Веселый такой парень был. Я его вальс танцевать учила. Выходит и говорит: «Разрешите мне, господин офицер. Комуняки моего отца расстреляли как врага народа, только за то, что он в Гражданскую за белых воевал. У нашей семьи с ними давние счеты. Пока начнем с евреев, а там и до краснопузых доберемся». Дальше я уже смотреть не могла, только
