Наши современники ‘проваливаются’ в 26 июня 1941 года. Зная историю Второй Мировой и соотношение сил на направлении главного удара Вермахта, они формируют из попавших в окружение красноармейцев бронированный диверсионно-партизанский отряд и открывают в тылу врага третий фронт.
Авторы: Вихрев Федор
Силантьев, горе ты мое луковое, – махнул рукой командир разведчиков, – а вдруг это шпион? А вы его привели в часть. Вот он сейчас убьет комбрига и убежит. А ты потом изза него под трибунал пойдешь.
– Так какой он, на хрен, шпион, товарищ капитан. Еле на ногах держится. Он мой земляк, тоже изпод Курска. Там говор приметный. Так что шпионом он быть не может. А к особисту его вести сразу боязно. Тот прикажет расстрелять, на хрен. Скажет, мол, раз в плен сдался, значит, или трус, или предатель. А мне его жалко, земляк всетаки.
– Ладно, раз земляк, тогда пойдем, посмотрим, что это за зверь такой. – Капитан уже сменил гнев на милость. В принципе, Силантьев поступил правильно, сначала проинформировав своего командира. Конечно, он должен был доставить пленного в особый отдел, но туда всегда успеется. Пусть сначала командир роты посмотрит, а там уж видно будет, что да как.
Несколько разведчиков сидели около небольшого костерка. Ктото курил самокрутку, ктото ел кашу, ктото просто грелся у огня. Все взоры бойцов были устремлены на человека, который пил большими глотками чай из армейского котелка. Выглядел он странно и страшно. Худой, даже скорее изможденный, нестриженый и небритый, грязный, одетый в какието лохмотья. На ногах у него вместо обуви были какието грязные тряпки. При приближении ротного разведчики начали вставать, но командир остановил их порыв взмахом руки, и они уселись на свои места. Только человек, пивший чай, вскочил со своего места и представился: – Командир орудия Nского артполка, сержант Жигарев.
– Ну, командир, а где же твой расчет и твое орудие? – спросил капитан.
– Товарищ командир, весь расчет погиб, выполняя боевое задание. Орудие было уничтожено прямым попаданием снаряда, – ответил бывший пленный.
– Садись, в ногах правды нет. Рассказывай, как дело было. Только правду рассказывай. Не дай бог, соврешь, я тебя сам пристрелю.
– Да мне нечего врать, – сказал, садясь на место, Жигарев, – как война началась, финны через границу полезли. Нашей батарее дали приказ прикрывать отход основных сил полка, с нами еще рота пехоты была. Финны, когда пошли в атаку, мы их отбили. День продержались, а потом они гаубицы притащили и накрыли нас. Мою пушку первым же снарядом накрыло. И пушку, и ребят всех. Финны наступали, мы стреляли, пока патроны были, потом в штыковую пошли. Я толком и не помню, что было. По голове ктото ударил, я и отключился. А очнулся уже в лагере. Нас там поначалу много было, больше тысячи. Кормили плохо, почти ничего не давали. Много народу от ран умерло. Потом приехал какойто начальник ихний, наверное, важный очень, они забегали все. А он нам сказал, порусски говорил, что ему стыдно за такое поведение финской армии по отношению к русским солдатам. После этого кормить стали лучше, раненых расположили в отдельном сарае, доктор к ним стал приходить. Нас в город на работы начали водить, разгрузить, загрузить, копать, строить, даже лес валить приходилось. Вот на лесоповале я и сбежал. Думал, к своим выбраться. Пошел на юг. Неделю в лесах бродил, оголодал, вышел к какимто строениям, думал, наши, а это финны оказались. Связали меня и отвезли на лошади в ближайшую часть. Там побили, в лагерь привезли, опять побили. А потом комендант сказал, что за каждый побег будут теперь по десять человек расстреливать. Больше никто не решался бежать. В начале еще ничего было. А вот как морозы начались, тяжко стало. В бараке холодно, кормежка плохая, одежды теплой нету. Кто что нашел, тот то и надел. Болели многие, умирали почти каждый день. После ихнего рождества нас человек пятьдесят отобрали, самых здоровых, и отправили окопы копать, позиции для пушек. Короче, оборону вокруг города налаживать. Кормить стали получше, но все равно мы еле ноги таскали. Я пока тут был, пофински понимать немного научился. Вот вчера слышу, они говорят, будто русские прорвались к городу. Думаю, бежать надо, а то все одно пропаду здесь. Как сердцем чуял. Я ребятам сказал, кто со мной, мол, давайте. А никто не пошел. Зима, замерзнем в лесу, а здесь хоть кормят. Ага, накормили, всем хватило. Я бы и сам бежать не решился, но уж больно серьезно финны перепугались, значит, думаю, наши точно гдето рядом. Я по темноте ползком, ползком и в сторону. Смотрю, а охрана наших ребят построила вдоль окопа и постреляла из винтовок. А офицер финский потом из пистолета достреливал. Светит, гад, фонариком и стреляет. Я ползком, ползком и вперед. А утром ваши ребята, – он кивнул в сторону разведчиков, – меня подобрали.
Капитан не спеша раскурил папиросу и, посмотрев прямо в глаза Жигареву, сказал: – Както у тебя все гладко получается. И в плен ты попал, когда без сознания был, и из лагеря бежать пытался, и тут убежал прямо перед расстрелом. Врешь ведь, падла, по глазам
