Третья мировая. Трилогия

— от него коноплёй за версту разит.
— Да ты откуда знаешь?
— Да запашок какой-то знакомый, щас я его подопрашиваю, — Кошкин поудобнее улегся, примостив перебинтованную руку, и снова обратился к чернокожему сокамернику на английском:
— Скажи мне Мартин, ты… эээ… куришь каннабис?
Негр, поняв смысл слов, испуганно дёрнулся. Ерунда какая-то, на протяжении полутора лет он свой маленький бизнес и увлечения весьма удачно скрывал, а тут в течение нескольких минут русский мальчишка морпех его раскусил.
— Нет, нет! что ты Кот, не курю! в армии дяди Сэма это строго карается по законам военного времени.
Кошкин гоготнул:
— Ну ты поэтому и здесь, а, Марти? Не будешь же ты нам рассказывать, что тебя закрыли за то, что ты расклеивал по острову русские листовки! Ты шпион, Марти! Значит наш! Коммунист или комсомолец?! — матрос «атаковал» словами со скоростью пулемёта, перемежая и русский, и английский.
Симмонсу второй раз стало не по себе. Да он чистый дьявол, этот русский мальчишка-моряк со смешным именем Кот. Куда до него сержанту Керри с его тупыми шуточками и зубодробительными тычками. Вот привязался.
— Да, Кот, я курил каннабис и поэтому оказался здесь,- сознался он, даже вспотев от напряжения.
— Командир, а командир! а сейчас бы дёрнуть бычка с коноплёй-то! Глядишь бы и веселее было, — высказался в сторону Булыги Кошкин.
— Ты же комсомолец, Кошак! отличник боевой и политической, разрядник ВСК (военно-спортивный комплекс), а ориентируешься на разлагающуюся буржуазию, — со смешком ответил Булыга, вслушивающийся в разговор.
— Та не, я так чисто, чтобы боль в своих страшных ранах унять, — сделал серьёзную морду матрос. — Хотя, тащ капитан, сознаюсь, пробовал чутка до службы, хватает этого добра на Советском Дальнем Востоке. Так, чуть напряжение сняло, посмеялись с ребятами, а потом целый казанок картошки умяли.
— Да, ужин у них здесь рановато, я бы тоже сейчас чего-нибудь перекусил и чайку похлебал, — сознался Булыга. — Эй, Марти, а вечерний чай на борту этой коробки матросам полагается? — бросил он на английском Симмонсу.
— Да, Стоун, есть вечерний чай, но я не знаю, дают ли его заключённым, у нас ведь раньше пленных не было.
— Марти, а может всё-таки курнём-то твоей марихуаны, — снова начал приставать Кошкин.
— Кошак, вот если ты раскрутишь его на марихуану, то я и сам курну с вами, — подначил Булыга, — ты с чего взял-то, что у него что-то есть? его же перед камерой досматривали.
— Командир, ловлю на слове! а эту публику я знаю, а вертухай у них туфта — наш зэчара бы сюда и водяры притащил, и закуски, а не то что бычка с коноплёй. Под салютом всех вождей говорю, есть у этого негритёнка что-то в заначке! Помнишь, я ведь местного часового даже на курево раскрутил, а тот и не вякнул на то, что я в камере курил.
Кошкин для натуральности издал протяжнейший печальный стон и, сделав мученическое лицо, приподнялся на лежаке.
— Мартин, а Мартин! угостил бы что ли марихуаной за знакомство? видишь как мне больно…
— Кот, откуда у меня марихуана, меня ведь допрашивали! даже если было бы, ты думаешь, что коп у входа разрешил бы нам курить в камере?
Вместо ответа матрос тяжело встал с койки и, пошатываясь, побрёл к двери решётки, словно вот-вот готов был умереть. Часовой в испуге отшатнулся, но, вспомнив рассказ полицейскогоЮ дежурившего раньше, за винтовку хвататься не стал.
— Что ты хочешь, моряк?
— Закурить дай!
— Пленным не положено! иди на своё место, тебе и так плохо! Иди, не раздражай меня, моряк!
— А нас завтра повезут куда-то, а потом на Аляску отправят и допрашивать будут. Понимаешь, к чему я клоню, Томкинс?
— К чему? Ты откуда мою фамилию узнал комми? — заинтересовался полицейский. Правильно их инструктировали, что с русскими нужно быть поосторожнее. Что-то не совсем правильное и не укладывающееся в мозги стопроцентного янки есть в их поведении.
— Я колдун, потомственный, — еле-еле прошептал Кошкин, изображая из себя «умирающего лебедя» (на самом деле фамилию полицейского он просто прочитал с бирки на кармане куртки), — так вот, Томкинс, на первом же допросе, как ты думаешь, про кого я расскажу, как про нашего связного и хорошо упрятанного агента коммунизма и верного ленинца?
— Про кого? — полицейский уже откровенно начал боятся русского умирающего наглеца.
— Про военного полицейского Томкинса, мой дорогой т-о-в-а-р-и-щ!!
Полицейского даже передёрнуло. Вот это да! Вот это он влип! Ведь запрещено по инстукции разговаривать и с пленными, и с заключенными. Зачем он ответил этому русскому, наверно от неожиданности, услышав от пленного английскую речь.
Что же теперь делать? От этих русских