кузеном месье Андрези, и попросил вернуть часы. Я ему, не подумав, сболтнул, что в данный момент часов у меня нет, они у месье Легри, но я их сегодня же заполучу назад, поэтому он может зайти позже. Надеюсь, я не сказал ничего такого, чего не следовало говорить?
«Ох, Виктор, ваша патологическая скрытность до добра не доведет», — подумал Кэндзи.
— Что вы, все правильно. К сожалению, часов у меня при себе нет, и сейчас я не могу за ними сходить — как видите, я один в лавке и у меня покупатели. — Японец кивнул в сторону еще одного клиента, изучавшего книги на полке. — Но в обеденный перерыв непременно их вам занесу.
— О, можно и позже, — обрадовался часовщик, — тот человек обещал зайти к концу рабочего дня.
— Знаете, а я, кажется, встречал этого кузена Пьера Андрези… Такой высокий худощавый молодой человек, бородатый и взъерошенный, я бы сказал, слегка эксцентричный?
— Трудно определить, у меня в лавке темновато, а он был в крылатке, скрывавшей фигуру, — только представьте себе, в такую жару! Шляпа надвинута до бровей, дымчатые очки, борода как у Гюго… Да, пожалуй, даже очень эксцентричный! Что ж, не буду вас больше задерживать, до встречи, прошу прощения за беспокойство.
Кэндзи проводил часовщика к двери, и они уже раскланялись, когда тот щелкнул пальцами:
— Вспомнил! Он заинтересовался разными карманными часами, долго их рассматривал, и я заметил у него на левой ладони широкий рубец. Это вам о чем-нибудь говорит?
— Нет.
Как только часовщик удалился, сильно озадаченный Кэндзи, забыв про клиента, взбежал по винтовой лестнице на второй этаж.
— Айрис, девочка, ты не занята? Мне нужно срочно отлучиться, а эти бездельники Виктор и Жозеф где-то пропадают. Не могла бы ты… э-э…
— Поиграть в продавщицу? Конечно, папочка. Право слово, я так скоро превращусь из девушки, которая не слишком-то дружна с литературой, в книжного червя!
— А по-моему, этот омнибус мне удался! Что скажешь, Кошка?
На дальнем плане картины у подъема дороги остановился желтый омнибус «Компани женераль», старик подпрягал цугом к двум гнедым першеронам третьего. На облучке кучер в каррике
и цилиндре из вываренной кожи с серебристой лентой наблюдал зрелище, которое вскоре должно было предстать и взорам тех, кто увидит законченное полотно. Семейство акробатов, пока лишь набросанное несколькими штрихами, готовилось к выступлению. Выстроившись в ряд и уперев кулаки в бока, мужчина, женщина и шестеро детей в трико стояли, касаясь друг друга локтями, и, казалось, ждали, когда художница вдохнет в них жизнь.
Кошка невнятно мяукнула и почесала за ухом.
— Ты права, чего-то не хватает. — Таша задумалась. — Может быть, дождя? Что, если на мою труппу прольется дождь?.. Нет, тогда все получится слишком унылым.
Насвистывая начало третьей части Севеннской симфонии Венсана д’Энди,
которую она слышала совсем недавно на концерте, куда ее водил Виктор, девушка принялась размышлять над цветовой гаммой. Долой черный, он сгодится только на цилиндр кучера. Как говорил Одилон Редон: «К черному цвету надлежит относиться с уважением, ибо когда его много, он легко обесценивается». Вспомнились и другие изречения, например Дега: «Свет отливает оранжевым; тень человеческой плоти красновата; в полутень добавьте зеленого и избегайте белого». Таша погрызла ноготь, не обращая внимания на Кошку, которая терлась о ее лодыжки. Нет, все-таки нужно довериться интуиции, Виктор все время твердит ей: «Будь сама себе наставницей».
Таша положила на столик палитру. Мысли перескакивали с одного на другое, никак не получалось сосредоточиться. Художница прошлась по мастерской, заткнула пробкой флакон с керосином для разбавления красок, поставила его рядом с бутылочкой сиккатива и тюбиком кадмиевой лимонно-желтой.
«Когда пишу маслом, я, как Пуссен,
не ведаю сомнений, но едва лишь откладываю кисть — перевоплощаюсь в котенка, который не может устоять перед игрушкой», — подумала девушка, пощекотав Кошкин нос бахромой. Бахрома была на шишечке, шишечка — на шнурке, шнурок плясал в руке Таша, и одуревшая от счастья Кошка впала в неистовство. Прыгая по мастерской, она разметала боты и штиблеты, опрокинула стопку книг на полу, вцепилась зубами в тапочек.
Таша, прихватив по дороге яблоко, подошла к столу, на котором лежала целая куча набросков к одному эпизоду из гомеровской «Одиссеи»; колдунья Цирцея на них с удовлетворением наблюдала, как Одиссеева команда мореплавателей превращается в стадо свиней. Художница давно билась
