— Послушайте, месье Фурастье, я очень любил месье Андрези, я должен узнать правду! — взмолился Жозеф.
— А вы настырный, — грустно усмехнулся сапожник. — Ну, попробуйте дом перевернуть вверх дном — может, ваша правда где под матрасом сыщется… Ладно уж, если загробная жизнь есть, думаю, Пьер не будет возражать, коли я вам расскажу, что знаю. Он ведь довел задуманное до конца.
«Да уж, похоронное бюро Пьера Андрези отработало свое и закрылось», — подумал Жозеф и уставился в пол, не выдержав грустного взгляда красного какаду, который, нацелив на него круглый глаз и покачиваясь на подвесной жердочке, тосковал по далекой родине.
Фурастье откашлялся.
— Записывайте, если хотите. Я случайно встретил Пьера Андрези два года назад, в девяносто первом, на набережной Сены. Я там рыбу удил, ловля уклеек — моя маленькая слабость, а Пьер ходил по букинистам в надежде отыскать какой-нибудь старинный диковинный переплет. Мы не виделись двадцать лет. Ну, как водится, молодость вспомнили, войну. Он тогда отказался участвовать в этом свинстве — я про свару с пруссаками — и уехал в Англию. Сам я после нашей капитуляции стал коммунаром. Двадцать пятого мая меня арестовали на улице Турнон, какой-то служака из версальцев учинил формальный допрос и, не поднимая головы от бумажек, бросил жандарму: «В очередь его». Вот так — пять минут на приговор, и расстрельный взвод к твоим услугам, когда освободится. Я оказался на тесном дворике Сената. Народу там уже было — ступить некуда. Мужчины, женщины, подростки в кольце жандармов и солдат в красных мундирах… Нет, нет, не могу… — Сапожник жадно допил оставшиеся на дне бокала капли вина, плеснул остатки из бутылки и косящим глазом посмотрел на Жозефа. Тот ждал продолжения, и на лице его было написано искреннее сочувствие.
— Полиция не узнает о вас, слово чести, месье Фурастье.
— Плевать мне на полицию, молодой человек, дело не в этом… Во дворе слышны были залпы «шаспо», я знал, что скоро умру, что никому из тех, кто меня окружает, не уцелеть. Я почти примирился со смертью, когда заметил среди надсмотрщиков одного типа в штатском с триколором на рукаве. Мы знали друг друга в лицо — жили на одной улице, он был полицейским осведомителем… — Фурастье опять замолчал и повернулся к этажерке. Там на полке рядом с морской раковиной стояла фотография молодой женщины. — Это моя дочь. Кроме нее, у меня никого на свете нет. Она теперь замужем, живет на Марне.
— Очень красивая. Пожалуйста, месье Фурастье, вернемся к Пьеру Андрези.
— Чтобы вернуться к Пьеру, я должен досказать про события в конце мая семьдесят первого, молодой человек… Тот тип с триколором тоже меня заметил и крикнул: «Эй ты, иди сюда!» Я повиновался. Пробираясь в толпе приговоренных, я узнал жену Пьера, его четырнадцатилетнего сына и младшего брата, Сакровира. И пошел дальше, потому что подумал в тот момент о своей девочке, которая осталась дома совсем одна…
— Простите, вы сказали — Сакровир?
— Это была кличка Матьё, младшего брата Пьера. Матьё состоял в подпольном кружке рабочих вроде общества карбонариев.
Его зазвал туда один приятель, задурил парню голову… Пьер был категорически против, твердил, что вся эта подпольная деятельность не сулит ничего, кроме неприятностей, и не только самим дуракам, которые в такие дела ввязываются, но и их родным, особенно если среди таковых есть владелец типографии. Они с братом тогда разругались вдребезги, Матьё ушел из дома, хлопнув дверью, и снял комнату на улице Гизард. Это было вскоре после объявления войны.
— Погодите! Владелец типографии? На улице Мазарини? Пьер Андрези имел в виду себя? Это он был владельцем типографии?!
— Да, и дела шли в гору. Когда он уехал в Англию, типографией взялась управлять Жанетта, его жена. — Сапожник опрокинул в себя еще полбокала.
— А того приятеля Матьё звали Фредерик Даглан?
— Не знаю. Пьер называл того приятеля бездельником и пустозвоном, говорил, что он связан с анархистами и промышляет воровством.
— Леопард! — выдохнул Жозеф. — Он!
Фурастье взглянул на него с удивлением и некоторое время сидел молча и неподвижно, прислушиваясь к ощущениям, менявшимся под воздействием алкоголя.
— Тот флик в гражданском отвел меня в сторонку, потер указательный палец о большой, будто банкноты пересчитывал, и сказал с мерзкой такой улыбочкой: «Мы вроде соседи, значит, можем договориться. Если найдешь чем заплатить, я устрою так, чтобы тебя перевели в Версаль, а там расстрел не пропишут. Уж лучше ссылка, чем пуля в лоб, согласен?»
— Как звали того флика?
— Вас не касается, это мое дело, — с неожиданной резкостью бросил сапожник
