Тропа смерти

можно хоть что-нибудь скрыть от соседей? — Изумление супруги стало поистине запредельным.
— Хм… — Я испытал было укол неудовольствия, который, впрочем, быстро испарился.
Ну, в самом деле. И у меня на родине мало что можно было укрыть от внимательных глаз и чуткого уха соседки по подъезду, и, хотя там все делали вид, будто этого всеприсутствия нет, оно наличествовало. Здесь — то же самое, просто признанное в голос.
К тому же Моресна в доме живёт постоянно, она каждый день кланяется соседкам через забор, общается с ними на улице, одалживает у них какие-то продукты, справляет какие-то праздники, которые в Империи мужчинам и женщинам принято праздновать отдельно друг от друга. Это меня тут по большей части не бывает. Так что, если моей супруге нужны хорошие отношения с соседями (в разумных пределах, конечно), я постараюсь понять и принять это.
— Откровенно говоря, боялся, что уже не найду тебя дома, — сказал я, войдя в дом. — Что тебе сообщили о моём исчезновении?
В доме было как всегда чисто и уютно, пахло смесью соусов, жареным мясом, цветами, украшающими прихожую, гостиную и спальню. Всюду — вычищенные половики, свежие занавески, полог над кроватью уложен красивыми складками. Полог? Раньше его не было.
— Это я заказала сделать, — смутилась Моресна. — Когда мне сообщили, что ты в порядке, и принесли деньги.
— Очень здорово! Мне нравится.
— Я приготовила тебе чистую одежду. Поешь или сначала помоешься?
— Второе. Весь пыльный, потный. Есть горячая вода?
— Сколько угодно!
Поливая меня из кувшина, жена рассказывала, что вскоре после нашего с Аштией и Ниршавом исчезновения к ней прислали вестового с сообщением и сравнительно небольшой суммой денег. В дальнейшем деньги приносили аккуратно, а вместе с ними — известия: «Нет, пока не нашли», «Нет, ищут». Один из вестовых честно признался, что если бы я пропал один, меня вероятнее всего сразу признали бы умершим, выплатили вдове положенную компенсацию и забыли об этом. Но, поскольку вместе со мной пропала такая «шишка», как госпожа Солор, поиски никто не собирался бросать. И потому, как положено, выплачивали Моресне полную мою зарплату, а не частичную, как до исчезновения.
— Я опасался, что твой отец тут же тебя замуж выпихнет, — сказал я, с наслаждением растираясь полотенцем.
— После смерти супруга положено год ждать, — ответила жена. — А потом бы, наверное, попробовал выдать замуж. Но ведь ты жив, и не о чем тут больше говорить…
— Это да. Ну, что у нас там на ужин?
Уют и покой — вот, собственно, и всё, чего мне сейчас хотелось по-настоящему. Жена, наверное, это чувствовала, а может, просто знала наверняка. Когда Моресна молча хлопотала по хозяйству или рассказывала мелкие местные новости, она становилась такой же составляющей частью домашнего уюта, как чистые простыни и полотенца, вкусная еда, ароматы обжитого, содержащегося в полнейшем порядке житья. Мир этого дома без неё был бы неполным.
Но сейчас, в этот момент, мне вдруг стало любопытно понять, о чём же на самом деле думает моя супруга. Может быть, в мысли женщины и не стоит глубоко вникать, но сейчас, когда голод был утолён восхитительными домашними яствами, и я, чистый, переодетый в чистое, растянулся на мягкой постели, которой только коснись рукой — и уже рухнешь в сон, захотелось большего. В конце концов, то же самое может обеспечить и служанка, которая придёт, сделает на совесть свою работу и удалится к собственным семейным делам и семейным отношениям.
Жена ведь — это не та неведомая сила, которая создаёт чистоту из холостяцкого свинарника, претворяет во вкусное блюдо десяток разрозненных ингредиентов, которые сами собой ни во что цельное не складываются, не тот незримый ветер, что вышибает грязь из ношеных рубашек и превращает скомканное в глаженое. Это ещё и уют в душе, это мягкое облако, в которое можно рухнуть мыслями и чувствами, оставив за его пределами ссоры с коллегами, неприятности с начальством, проблемы с соседями.
Это — гармония души и тела, сосредоточенная в разговоре и, может быть, даже просто в прикосновении к этому милому ладному существу с длинными косами, большими глазами и странными заботами.
Повернувшись на бок, я наблюдал, как Моресна складывает в огромный таз грязную посуду.
— Скажи, а ты-то сама рада, что я жив? Что я вернулся?
— Конечно, рада, — жена заглянула в спальню, остановилась в дверях. — Как же иначе?
— Значит, ты любишь меня?
— Я… Хотела бы тебя полюбить.
— Что-то мешает?
— Нет, конечно. Ничто не мешает.
— Тогда, наверное, от желания до осуществления не возникнет затруднений? — пошутил я.
Меня очень успокаивала мысль, что