Тропик ночи

соображениях Марселю. Он посмотрел на меня с жалостью, как на полоумную. Вероятно, я такой и выглядела в эти минуты. Марсель зашагал прочь, а я поехала верхом назад в женское стойбище.
Работа моя шла не слишком успешно, и это гораздо сильнее влияло на мое настроение, чем одиночество. Дамы ченка любезно беседовали со мной обо всем, кроме колдовства. И было неясно, как они поведут себя, если я проявлю настойчивость. Пуниекка, скажем, размешивает какое-то вонючее тесто. Для чего это, Пуниекка? Ты не поймешь. Так объясни мне. Это гриунат. Что значит гриунат? Ответ: когда рааиунт те-но’с д’окка кьяррнх, мы смазываем им дверные косяки. Я лихорадочно листала словарь языка ченка, но сакраментальных — и совершенно мне не понятных — слов там не находила. Спрашиваю, что означают эти слова. Мне объясняют каждое, пользуясь такими же непонятными словами. Это все равно что слепому рассказывать о цвете предметов. Я снова ничего не понимаю, просто до слез обидно, а они твердят: мы же тебе говорим, но ты не понимаешь.
Снова воспоминание. Ночь, я в юрте. Это еще одна маленькая загадка: на пространстве в десять тысяч квадратных миль вокруг никто не живет в юртах, а ченка живут. Они утверждают, что Чезеи-Анка дал им юрты, овец, коз и лошадей, когда ченка вышли из моря. Ни один из людей этого племени никогда не видел моря, но они знают, где оно: далеко на юге. Юрта принадлежит Пуниекке. Я спала на месте для гостей, с восточной стороны. Юрты всегда устанавливают дверью к югу, и солнечное пятно, падающее на пол через дымовое отверстие, проходит за день полный круг, словно часовая стрелка. Две другие ученицы Пуниекки спят у западной стенки, а сама хозяйка — у северной. Духи приходят с севера. Однажды ночью я проснулась от резкого вскрика. Две другие ученицы, завернувшись с головой в одеяло, спали, напоминая два бревна, освещаемые отблесками очага. Ритмичные выдохи, звуки телодвижений. Я прислушалась. Снова вскрики: «Ай! Ой! Ай!» Тяжелое, прерывистое мужское дыхание, со всхрапами, как у коня. Судя по этим звукам, Пуниекка с кем-то трахалась, и мне до смерти любопытно было узнать с кем. Такого раньше никогда не случалось, и я была уверена в строгом целомудрии всех шаманов, мужчин и женщин. Я повернулась на бок, чтобы заняться этнографическими наблюдениями. Этого даже Марсель не знал: мужчины по ночам проникают в жилища шаманок. Видно мне было очень хорошо, помимо пламени очага картину освещал лунный луч, падавший в дымовое отверстие. Шаманка лежала на спине, высоко задрав колени; на ней были толстые шерстяные чулки, но оголенные коленки блестели в лунном свете и двигались взад-вперед от толчков мужчины. Сильных толчков, от которых женщина вскрикивала, а голова ее моталась по кожаной подушке.
Пространство над ней, где должен был бы находиться любовник, оказалось совершенно пустым.
Наконец раздалось несколько душераздирающих вскриков, очень похожих на те, какие издают у меня над головой попугаи, когда здесь, в Майами, я иду к своей машине. Спина неистово прогнулась, ноги задергались, послышался шумный выдох из невидимого источника, и наступила тишина. Половой акт завершился. Меня трясло, но тут я осознала, что Пуниекка смотрит на меня. Белки ее глаз сияли от лунного света, но казалось, что сияние исходит изнутри глазниц. «Спи, алуесфан»,

— сказала шаманка. Утром я проснулась с мыслью о том, что мне приснился странный сон, и думала я так до тех пор, пока дня через два не обнаружила записи, сделанные мною во время… сама не знаю чего.
Галлюцинация — вот удобное словечко. Я галлюцинирую, мы галлюцинируем, Берожинский галлюцинирует, но если у всех галлюцинация одного плана, то придется признать ее реальностью. Однажды я видела, как Пуниекка обернулась совой. В другой раз я видела, как Уллионк, одна из учениц Пуниекки, появилась одновременно в двух местах. У старухи, которая сидела в юрте и присматривала за кипящим котелком, оказалась собачья голова. Я связывала эти явления с вдыханием или попаданием в рот психотропной грибной «пыли» — споры грибов ветер мог разносить по всему стойбищу. Вполне разумное объяснение.
Как добросовестный этнограф школы Вьершо, я попыталась включиться в эту реальность. Это было последней соломинкой, однако я потерпела неудачу. Мои записи являли собой полную мешанину, мой глоссарий был полной чепухой. Моим единственным относительно полезным информантом была та самая Уллионк, девушка лет семнадцати; она часто застывала на месте с открытым ртом и смотрела куда-то в пространство или разговаривала с невидимым собеседником. Шизофреничка, это ясно, однако она была своей у Пуниекки и ее окружения. Вполне дружелюбная, когда не находилась в отключке.