Трясина

и собственно о том, что мозга в черепе девочки не обнаружено.
Молчание длилось еще некоторое время, после чего Эрленда спросили:
— Повторите, в какую больницу ее госпитализировали?
— В Кевлавикскую. Скажите, откуда вы берете образцы органов для занятий со студентами?
Ханна ошеломленно посмотрела на Эрленда:
— Не понимаю, к чему вы клоните.
— Если я правильно понимаю — ведь я не эксперт, — сказал Эрленд, — у вас на факультете используются человеческие органы, для обучения. Кажется, вы их называете биообразцы. Мой вопрос очень простой — откуда вы их получаете?
— Мне кажется, что я совершенно не обязана что бы то ни было сообщать вам на этот счет, — ответила Ханна и принялась разбирать бумаги у себя на столе, словно пытаясь показать, что у нее и без Эрленда дел хватает и его вопросы не заслуживают ее внимания.
— Нам очень важно понять, — сказал Эрленд, — нам в полиции очень важно понять, где находится мозг девочки, если он не уничтожен. Вероятно, какая-то информация содержится в ваших архивах. Мозг поступил на исследование после смерти девочки, но на положенное место его не вернули. Вполне возможно, что история тут простая — для качественного изучения опухоли потребовалось длительное время, а девочку нужно было уже хоронить. Я полагаю, что ее мозг оказался у вас — где же еще храниться органам, как не в университете и больницах. Так что не думайте, будто можете задирать передо мной нос, — я могу вам и вашему каменному личику устроить массу неприятностей, а заодно университету и всем остальным. Вы прекрасно знаете, журналисты умеют вынуть душу из кого угодно — так вот я, по случаю, хорошо знаком с парой людей из прессы и телевидения, и мне стоит только попросить, как они запросто организуют вам очень веселую жизнь.
Ханна посмотрела Эрленду прямо в глаза, тот и не подумал тушеваться. Так они смотрели друг на друга некоторое время.
— Сколько веревочке ни виться… — выдохнула Ханна.
— А все конец будет, — закончил Эрленд за нее. — Разумный подход, рассказывайте.
— В таких делах руководствовались лишь одним правилом, но вы сами понимаете, я ничего не могу вам сказать. Все эти вопросы крайне деликатные.
— Поймите, я не занимаюсь расследованием пропажи мозга девочки как таковым, — сказал Эрленд. — Я не утверждаю даже, что эта пропажа — преступление, у меня нет никаких оснований предполагать, что мозг украли. По мне, вы можете делать с трупами все, что вам заблагорассудится, если только эти действия не выходят за пределы разумного.
Выражение лица у его собеседницы стало еще свирепее.
— И если готовить будущих врачей иначе нельзя, то я уверен, многие люди согласятся считать ваши действия оправданными. Но это все высокие материи, а у меня дело очень простое и приземленное. Мне нужно найти один конкретный орган для проведения нового его исследования, так что если вы можете помочь мне отследить его судьбу с момента извлечения из тела умершей и до сего дня, то я буду вам чрезвычайно признателен. Эта информация нужна мне лично, в частном порядке.
— В каком смысле «вам лично»?
— В том смысле, что я не намерен давать этому делу ход, что бы там ни выяснилось. Нам нужно найти этот мозг, вот и все. Плюс меня интересует, почему нельзя было взять образец, почему потребовалось извлекать мозг целиком.
Ханна задумалась.
— Я, разумеется, не знаю подробностей истории, которой вы занимаетесь, но сегодня действуют более строгие правила насчет аутопсий, чем тогда, — сказала она, помолчав. — И если вас интересует практика шестидесятых годов, то ничего нельзя исключать. Вы говорите, что девочку вскрыли, несмотря на протесты матери. Таких случаев в те годы было сколько угодно. Сегодня — другие правила, родственников немедленно извещают о смерти и сразу же испрашивают разрешения на аутопсию. И если они возражают, ничего не делают — за исключением каких-то абсолютно особых случаев. Случай, о котором вы говорите, однако, относится как раз к числу таких исключений, самых тяжелых. Потерять ребенка — жуткая трагедия для родителей, и в этой ситуации не у всех врачей хватает смелости официально испросить у них разрешения на вскрытие.
Помолчали еще.
— Кое-какие записи у нас уже оцифрованы, — продолжила она, — остальное в архивах в нашем же здании. Записи весьма подробные. Самая крупная больничная коллекция органов расположена на Баронской улице — как вы сами понимаете, основное обучение проходит не в университете, а в клиниках. Знания получают из практики.
— Патологоанатом почему-то не захотел показывать мне банк органов, а сначала попросил поговорить с вами, — сказал Эрленд. — Я не понимаю почему, при чем здесь вы и университет?