Туман войны

Теперь предстояла долгая дорога домой, но чувство хорошо выполненной работы делало его чуть-чуть короче и безопаснее.

Весна никак не сказывалась на климате в «закромах», как называли в обиходе заглублённые помещения хранилищ и лабораторий сотрудники. Там, на поверхности бушевали дурно пахнущие нечистотами «ветры перемен», в газетах и журналах будто бы сорвавшиеся с цепи вчерашние менестрели соцреализма с остервенением набрасывались на умирающую власть, вываливая на головы обычных людей тонны грязного белья из жизни партийных чиновников, вождей, не забывая и собратьев по перу. Склад же словно подлодка на боевом дежурстве, сохранял раз и навсегда неизменно рабочее настроение в своём замкнутом, хоть и довольно большом, порядка двух тысяч человек, коллективе. Здесь редко читали газеты. Фильмы смотрели лишь по внутренней телесети и это были в основном старые, проверенные временем картины, тщательно подбираемые психологами подземного города. Напряжённая работа, часто связанная с огромным риском не только для жизни, но и для разума людей требовала разрядки, некоей отправной точки покоя, где всё было надёжно, стабильно и безмятежно. Однако были здесь и те, кому приходилось по долгу службы читать, слушать и смотреть всё, приходящее с поверхности. Но были и добровольцы, которым не лень было тратить время на ту мутную реку информации, стремившуюся затопить сознание и разбередить инстинкты человека, случайно или намеренно вошедшего с ней в контакт. Но таких оказалось не слишком много — люди на Складе редко отрывались от любимого дела, чтобы праздно убить драгоценное время на что-то кроме работы, бывшей их главным и порою единственным увлечением в жизни.
Командир номерной части был одним из тех, кому приходилось пересиливать себя, листая периодику и слушая теле и радиопередачи, по новому освещающие старое, рисуя радужные перспективы «нового мЫшленния», как выражался передовой генсек. Вот и сейчас, Северской с отвращением отбросил отливающий глянцем свежий номер журнала «Огонёк». В нём на импортной финской бумаге и четырёх листах убористого текста, некий правдоискатель доказывал, что на фронтах Отечественной войны воевали только силой отловленные по городам и весям люди, бодро погоняемые в спины пулемётными очередями заградительных отрядов. Про зверства «кровавой гэбни», автор между делом обещал отписать подробнее, но уже в следующий раз. Василий Иванович с отработанной за последние годы сноровкой выудил из кармана поношенного пиджака пузырёк с валидолом и бросил две маленькие крупинки лекарства под язык. Сам он, житель блокадного Ленинграда, чей отец ушёл на войну прямо от станка и пропавший безвести два года спустя, естественно не верил в россказни бойкого писаки. Зато он хорошо помнил, как шипит в ведре с талой водой немецкая зажигательная бомба, которые он и его друзья-подростки десятками собирали с крыш домов. Помнил лица рабочих, чёрные от копоти когда они еле передвигаясь от недоедания шли на завод, где хотя бы было тепло и гарантия того, что друзья оттащат ослабевшего товарища, дадут кружку кипятку, а может и печёную картофелину или жёсткий сухарик ноздреватого чёрного хлеба. Северской помнил вкус этого сухаря: кислый, отдающий пылью и машинным маслом, но такой сладкий, особенно когда есть совсем нечего. Ячневая и перловая крупа считались деликатесом, их иногда приносил сосед с первого этажа дядя Миша, их участковый. Тогда, сорокалетний старшина, по причине выбитого глаза не попавший на фронт, казался Василию очень старым. Свой паёк, милиционер делил между соседскими детьми и два дня в месяц, десяток ребятишек могли хоть немного подкормиться сваренной на воде и приправленной сахарином жидкой болтушкой из муки и круп. Северской порывисто поднялся со своего места, кресло клацнуло роликами колёс и ударилось о стену, журнал полетел в мусорную корзину. Наполненная ядом лжи бумага жгла полковнику руки, а мозг и сердце горели от воспоминаний детства, когда никто не думал, что ест товарищ Жданов на обед, а больше беспокоился о том, сколько дней он сам ещё сможет работать и как быстро умрёт от истощения. Но никто не помышлял о том, чтобы с поднятыми руками выйти за окраину города и направиться в стону немецких окопов. Да, он знал, что такие люди тоже были, как встречал и стихийные «голодные» митинги, слышал сплетни