1990 год. Южная Америка. Колумбия. Отряд советских военных советников и местных партизан во время рядовой операции подвергся нападению неизвестного противника. Трое погибло, командир тяжело ранен. Командование переходит к старшему лейтенанту Егору Шубину. Он должен увести группу от преследователей и доставить в лагерь раненого командира.
Авторы: Колентьев Алексей Сергеевич
к съехавшему на самую макушку кепи:
— Отряд, смир-ррна! Та-арищ капитан, личный состав…
— Отставить, садись уже. Товарищ помощник военного атташе — Я повернулся к поднявшему на меня блестящие от выпитого глаза проверяющему — Капитан Шубин, прибыл для прове…
— Да сам-то садись — Голос моряка был подстать его внешности — гулкий и басовитый. Протянув мне руку через стол, моряк крепко, но без нажима пожал мою протянутую в ответ — Какие в здешней глуши церемонии, всё я посмотрел, так служить. А теперь, давай вашу «душевную». Мне тут лейтенант все уши прожужжал, как ты ловко на гитаре бренчишь. Садись-садись, приказываю.
Делать было нечего, пришлось упасть рядом с ухмыляющимся Дугой, замахнуть под общий гомон «штрафную» из настоящего, оберегаемого как зеница ока гранёного стакана сто пятьдесят грамм русской водки. Напиток этот в здешних краях совершенно экзотический, надо думать привезённый Мурзилкой, славящимся ещё со времён брянской школы запасливостью и некоторым куркульством. Но самым приятным сюрпризом была закуска: кусок настоящего чёрного хлеба. Втягивая носом этот божественный, забытый за время скитаний по латинщине запах, я ощутил себя на мгновение побывавшим дома. В глазах непроизвольно появились две слезинки но все подумали, что наверное отвык. Хотя, давно замечено, что любое напоминание о Родине, даже такие вещи как кусок ржаного хлеба и стакан водки, приводят взрослых, матёрых вояк в несвойственное им обычно сентиментальное расположение духа. Тосковали все, только каждый нёс и лелеял это щемящее чувство молча, пряча его от друзей. На волю чувства вырывались только вот так, в редкие минуты отдыха, когда лихорадочное напряжение пряталось, убегало под натиском рвущихся на волю воспоминаний. Отдых нужен всем, особенно если ты знаешь, что уже совсем скоро, все эти люди пойдут вместе с тобой практически на верную гибель. Другой бы стал орать, строить людей и вытравливать калёным железом, но только не я. В чувство мы сумеем себя привести и довольно быстро, а вот расслабиться, пусть и на такой короткий срок, уже вряд ли светит. Я взял в руки протянутую мне поверх стола семиструнку и бережно взяв гитару начал петь. Ребята просили «душевную» и хотя голос у меня довольно посредственный, её исполнение почему-то всегда выпадало именно на мою долю:
Песня на русском языке, тихо струилась, слышимая и за пределами тесной прокуренной хижины, в дверь заглядывали местные, заслышав незнакомый мотив и слова. Неожиданно, вступили подхватывая мотив флейты и ещё две гитары, привнося какой-то нездешний колорит. Местные — очень музыкальный народ и хоть слов они не понимали, музыка и мой хрипловатый баритон говорили им что песня о любви, а этого как правило бывает достаточно. Не смущаясь непрошенного акомпонемента, я продолжал петь, поглядывая на подтягивающих негромкими голосами своих бойцов. Ребята отставили стаканы, алюминиевые гнутые вилки корчились изгибаемые сильными руками от избытка эмоций. Стараясь петь тихо, не заглушая меня, губы всех присутствующих шептали слова:
Я не смотрел на собравшихся за столом, в этот момент вообще мало что вообще занимало кроме вновь стоящей перед зеркалом салона для новобрачных Наташа. Это воспоминание неотвязно преследовало меня сегодня!.. Вот она оборачивается ко мне, одетому в новенькую военную форму. На погонах у меня блестят совершенно новенькие лейтенантские звёздочки, о стрелки на брюках можно порезаться, форменные туфли сияют как и я весь такой новенький и совершенно одуревший от счастья. Хочется подхватить будущую жену на руки и кружить с нею по пустому залу магазина в ритме торжественного вальса. О далёкой, но такой щемящее родной женщине думается сейчас, а ту, что была рядом и,
