Туман войны

музыка ничего хорошего оставшимся в лагере не предвещает. Стараясь идти быстрее, перехожу на осторожный бег, но сделать удалось всего лишь пару быстрых шагов, когда впереди раздался женский вскрик, а потом хлопнуло три хлёстких выстрела. Ускорив шаг и вглядываясь в неожиданно яркую ночь, какой за всю жизнь не видел ни разу, я скоро увидел Анну, стоящую на узкой тропинке, сжатую со всех сторон плотно стоящими деревьями. Докторша сжимала в вытянутых руках маленький хромированный револьвер, какие любят городские полицейские и бандиты из уличных шаек из тех, что побогаче. Перед девушкой метрах в пяти стоял давешний «рыцарь» и уже поднимал на уровень пояса пулемёт, чтобы короткой очередью срезать беглянку. Думать было некогда: как учил меня Мигель, я тихо передёрнул затвор автомата и поставив его на одиночный огонь, вскинув верный «калашников» к плечу, плавно выбрал спуск.
— Сеньорита, ложитесь!..
Тах-тах-тахтах!.. тяжёлые пули одна за другой нашли свою цель и попали прямо в верхнюю треть груди «рыцаря». Я ожидал, что он хотя бы опустит оружие, но пули словно утонули в сырой глине, не оставив на броне ни следа. Американец мгновенно повернул ствол пулемёта в мою сторону и в тот же миг что-то тяжёлое ударило меня в правый бок. Но боли не было, я сместился вправо и продолжал давить на спусковой крючок. Потом земля вдруг со всего маху понеслась мне навстречу и ударила в лицо. Сил хватило на то, чтобы перекатиться на спину и в это мгновение я увидел как Анна вырывает из моих рук оружие и довольно умело сменив магазин, выдернутый из моего же нагрудного подсумка, беспорядочно палит куда-то. Но вот автомат замолкает. Девушка судорожно трясёт оружие и жмёт на спуск, но патронов уже нет. Некстати вспомнилось, что в своё время в первом же бою я так же запаниковал и чуть не погиб… Снова стало темно.
…Кто-то кричит. Значит, я ранен и от потери крови теряю сознание. Перед лицом белое платье сеньориты Анны, испачканное чем-то чёрным. Американец пригвоздил её к стволу дерева огромным тесаком, рукоять которого торчит у девушки прямо под левой грудью. Узнаю этот клинок: команданте Пелюда на спор рубил им молодые деревья по три за один замах. Гринго больше не обращает на дёргающееся в конвульсиях тонкое тело никакого внимания. Неторопливо он что-то исправляет в пулемёте, это занимает какое-то время. Но я даже пошевелиться не могу от страха. Вот он стоит надо мной, но смотрит в сторону лагеря и вдруг словно по его телу проходит судорога и этот здоровенный гринго валится рядом со мной словно гнилая колода. Превозмогая слабость и лёгкое жжение в боку, поднимаюсь на колени и подползаю на карачках к дереву где стоит не в силах упасть Анна. Девушка уже не двигается из левого уголка рта на подбородок сочится чёрная кровь, безжизненные глаза всё так же смотрят перед собой. Невыносимо трудно смотреть в глаза мертвецу, которого близко знал, невольно в голову приходит мысль, что скоро и ты вот так же будешь не мигая ждать, пока грызуны и птицы сделают своё дело. Превозмогая боль, отрываю руку от раны, к которой уже присохла мокрая от крови майка и закрываю покойнице глаза. С опаской дотрагиваюсь до своей раны, руке мокро и горячо, кровь нужно остановить… Сумка шамана всё ещё у меня на боку, пошарив в ней нахожу какую-то тряпку и прижимаю её рукой к дырке в боку. Гул в небе сменился пронзительным воем и вот на месте лагеря в одно мгновение выросла стена огня. В который уже раз за последние пару часов я оказываюсь ничком на земле. Боль в боку просто дикая, но это и спасает, потому что появляется потребность в движении и слабость от кровопотери не может полностью подчинить меня своей воле. Взрывная волна не причинила особого вреда, деревья и заросли лиан стоят в сельве сплошной стеной, а мы уже довольно далеко ушли от лагеря. Превозмогая боль и слабость, оглядываюсь вокруг и найдя взглядом отброшенный во время боя свой автомат подтягиваю его к себе за ремень. Сменив магазин и передёрнув затвор понимаю, что патронов больше не будет и ни с кем серьёзнее больного дистрофией шакала мне сейчас не справиться. Страх гонит вперёд, на север, вверх по высохшему руслу. Невольно отнимаю руку от тряпицы и подношу комок почти пропитавшейся кровью белой ткани к глазам. На незаляпанном чёрными пятнами клочке проступает чёткий рисунок: это брод на северо-востоке от лагеря, вот казармы и минные поля… Это была карта, какие я видел только у пленных рейнджеров-федералов и американцев с вертолёта, сбитого прошлой осенью. В затуманенный мозг приходит догадка, буквально ослепляющая своей ясностью — старый колдун шпионил для врага! Эта старая обезьяна знала о нападении, но его слишком поздно предупредили и уйти он загодя не успел. Но зачем тащил меня с собой, почему хотел уберечь? И снова обрывки догадок сложились в простой