Туман войны

работал на представителя КПК, выполняя поручения главного ревизионного органа партии в рамках своей службы, инспирированы они всегда с подачи представителя комитета партконтроля, которого он знал только под псевдонимом, связной просил называть себя — Изяслав. Но Журавлёв совершенно точно знал, что этот невысокий, с невыразительным, скучным лицом человек, при одном взгляде на которого хотелось отвести взгляд — очень высокопоставленный чиновник МИДа. Несколько раз, Николаю удалось засветиться на каком-то ведомственном мероприятии, там он увидел своего связника в окружении чиновников министерства иностранных дел и были это люди из высшего эшелона.
Завербовали Журавлёва просто: Николай никогда не отличался сдержанностью в отношении «пиджаков» и как-то раз, открыто выступил против своего тогдашнего шефа — полковника Фесенко, по чьей милости провалилась одна операция в Вене и в ходе возникшей перестрелки с немецкими «коллегами» из BND,

погибло двое сотрудников из группы обеспечения. Смерть таких же, как он сам — опытных диверсантов как он сам, майор вполне мог пережить. Так или иначе, это была их работа, к риску и весьма вероятной гибели их готовили и со смертью Николай уже притёрся, постоянно ощущая её ледяное дыхание затылком. Но вот пара пожилых австрийцев, вся роль которых заключалась в передаче «посылок» и выполнении несложных заданий типа «пойди-принеси»… Случился громкий скандал, во время которого, майор чуть не придушил непосредственного начальника, в момент разбора полётов обронившего нечто пренебрежительное, по поводу погибшей под пулями немецких оперов семейной четы. Рванувшись к полковнику через стол, на глазах у прятавших глаза в пол бойцов своей группы, Николай сомкнул пальцы на худощавой шее начальника, желая увидеть, как потускнеют лишённые искры жизни глаза этого мерзавца. Вовремя опомнившиеся подчинённые еле-еле уберегли майора от гарантированной статьи за убийство. Опешивший Фесенко, хрипло откашливаясь и цедя угрозы, счёл за благо ретироваться. Глядя, как за полковником закрывается дверь кабинета, Николай с тоской подумал, с сожалением о том, что не придушил это самодовольное ничтожество, по чьей вине погибло двое по сути мирных людей.
На пару месяцев Журавлёва отстранили от службы, прямо намекая на увольнение с оперативной работы и исключение из партии. Последнее обстоятельство, было особенно неприятным. Николай получил партбилет после выполнения сложного задания в Бейруте, был ранен и на торжественное собрание явился ещё с тросточкой. А вручал ему красную книжечку сам Василий Поваров, личность легендарная в узких кругах. Будучи командиром разведроты во время войны, Василий Алексеевич лично уничтожил за всю войну более трёх сотен фашистов, сто пятьдесят восемь из которых — голыми руками, удавкой и ножом-финкой. Нож он не таясь носил всегда при себе и с готовностью демонстрировал молодым сотрудникам боевые приёмы, даже в свои семьдесят пять не теряя сноровки, давая фору более молодым умельцам. Тогда, ещё капитан Журавлёв, с искренним трепетом принял билет из рук старого диверса, навсегда запомнив руки старика, перевитые голубыми прожилками вен, в пятнах от ожогов и старческой пигментации, эти руки не дрожали, а последующее рукопожатие было крепким. Поваров ничего не сказал тогда, только остро глянули на молодого коммуниста из-под кустистых седых бровей, цепкие голубые льдинки глаз ветерана и Николаю вспомнился отрывок старого фильма «В бой идут одни „старики“», где вот точно так же красные книжечки получали те, кто только что вернулся из боя. И тут майор до конца прочувствовал и осознал то, что ему так долго внушали инструктора и старшие, более опытные коллеги: он на войне. Войне страшной, потому что нет видимой линии, отделяющей своих от чужих. Но ещё более страшной она казалась Николаю от того, что кругом живёт целый мир людей, думающий, что война давным-давно в прошлом…
Изяслав пришёл к нему домой, совершенно буднично позвонив в дверь через трое суток после окончания череды допросов и настоятельной просьбы не покидать Москвы и своей квартиры в частности, «до выяснения некоторых подробностей дела», как выразился «пиджак» из следственной комиссии. Николай равнодушно, не заглядывая в глазок обитой вишнёвого колера кожзаменителем двери, но привычно встав справа от двери, открыл и узрел в коридоре невысокую фигуру в старомодном чёрном плаще, надвинутой на глаза чёрной шляпе и совершенно обычного вида тёмно-серых брюках и остроносых чёрных же ботинках.
— Николай Валентинович? — Голос человека показался Журавлёву таким же бесцветным, как и его внешность.
— Так точно. Вы из следственной комиссии? —