У дьявола в плену

отразился ужас.
– Ваше сиятельство, я не играю в гольф и ничего в нем не понимаю.
– Молодец, Джейкобс, что поддержал меня, – сказал Маршалл.
Джейкобс попятился вон из комнаты. Было слышно, как он приказал служанкам принести войлок.
Маршалл и Давина переглянулись.
– Расскажи мне еще раз, что такое птичка, орел и альбатрос, – попросила Давина Маршалла.
– Не думаю, что тебе следует беспокоиться о них. Все эти слова относятся к отличным ударам.
– Но я могла бы попрактиковаться. Тогда я наверняка у тебя выиграла бы.
– Сейчас моя очередь, – с улыбкой ответил Маршалл.
– Тебе не кажется, что это не очень по-джентльменски – так открыто торжествовать?
– Просто я слишком азартен, вот и все.
– Все же я должна еще попрактиковаться. Мне очень хочется у тебя выиграть.
– Сегодня это не случится, – сказал он и рассмеялся, когда она ударила его рукой по плечу.
– Давай играй, – сказала она и шлепнулась на стул.
Он прислонил биту к небольшому столику, подошел к ней и, протянув руку, поднял со стула.
– Ты способная ученица и за это должна быть вознаграждена. Я целый час буду делать все, что ты захочешь.
– Всего один час? Я требую весь день. А еще лучше… я жажду провести с тобой целую ночь. Ты будешь спать рядом со мной до самого утра.
– Давина. – Он обнял ее и наклонился так, чтобы его нос коснулся ее носа. – Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, какая ты непредсказуемая?
Она улыбнулась:
– Постоянно. Непрерывно. Неизменно. Всегда.
– Но еще не ночь.
– Не ночь, – согласилась она. – Сегодня дождь льет не переставая, а гром гремит так, что гроза, наверное, не скоро закончится.
– И что нам делать со всем этим временем? – спросил он, поцеловав прежде мочку ее уха. – Мы можем перейти в какое-нибудь тихое, уединенное место и обсудить, чем мы могли бы заняться.
– Но выбирать буду я.
– И что бы ты хотела, чтобы я делал?
– Целовал меня везде – в глаза, в нос, в шею, в грудь, – без намека на улыбку, сказала она. – Представил бы себе, что я – иероглиф, а ты изучаешь все изгибы моего тела и определяешь, что они символизируют.
Он огляделся, очевидно, для того, чтобы убедиться, что в комнате, кроме них двоих, никого нет, и обхватил ладонью одну ее грудь.
– Например, этот изгиб? Как ты думаешь, какое у него самое важное значение?
– Питание? Плодородие?
Он удивил ее тем, что прижал к себе и обнял. Больше он ничего не сделал – просто окружил ее своим телом, словно она была ценнейшим артефактом, который нуждается в защите.
– Что ты делаешь? – почти шепотом спросила она.
– Держу тебя, – таким же шепотом ответил он и провел пальцами по ее спине и ягодицам. – Зачем ты так утягиваешься корсетом? Тебе этого не нужно.
– Ты хотел бы, чтобы я была распутной, Маршалл? – Со мной – да.
Их окружала тишина большого зала. Ей вдруг захотелось поблагодарить его за то, как он к ней относится, но как такую мысль можно выразить словами?
Поймет ли он?
А как было бы хорошо рассказать ему все, чего он не знал о ней, притом во всех деталях. Хотя о себе Маршалл говорит очень сдержанно, будто опасаясь, что она осудит его или ужаснется тому, что он сделал.
Могла ли она чувствовать к этому человеку что-нибудь, кроме любви?
– Останься со мной на всю ночь, – прошептала она, прижавшись щекой к его груди. – Прошу тебя, Маршалл.
– Давина…
– Ты не сделаешь мне больно. Я это знаю. Поверь мне, как я верю тебе.
Он ничего не ответил, только по-прежнему обнимал ее руками. В эту минуту в ее душе шевельнулась слабая надежда.
Маршалл проводил ее в спальню и зашел, прикрыв за собой дверь. Не отрывая от нее глаз, он начал раздеваться.
– Мне следует чувствовать себя шокированной?
– Разве? Ты ведь уже видела меня голым.
– Так это расплата за мою дерзость сегодня утром?
– Наказание любовью? А это идея. Неужели сработает?
– Очень даже возможно, – спокойно ответила она. – Мне нравится ложиться с тобой в постель. – Сами эти слова уже приятно возбуждали. – Мне раздеться, или ты предпочитаешь сам меня раздеть?
– Напротив, – сказал он, расстегивая пуговицы рубашки, – мне бы хотелось увидеть, как это делаешь ты.
– У меня некрасивые ступни. Меня это всегда удручало. Ступни большие; а пальцы на ногах, наоборот, маленькие и пухлые.
– Твои ступни меня не интересуют.
Хорошо бы начать раздеваться с большим самообладанием, подумала Давина, но она знала, что будет страшно краснеть. По груди и плечам разлилось предательское тепло. Странно, что кончики пальцев просто ледяные.
Маршалл сел в кресло у окна и стал внимательно