Убить сову

что скажет только вам, отче. Джайлс мог бы ее успокоить, да он в лесу с остальными мужчинами, а я туда пойти не смею, особенно этой ночью. Но вы бы могли привести его, отче… Отец Ульфрид?
Ни Хилари, ни я не шелохнулись. Мы ждали, затаив дыхание. Наконец, когда, казалось, прошёл целый час, я услышал за дверью шаги. Она ушла, протопала мимо закрытого окна, и всё стихло. Но всё же я ещё несколько минут не смел двинуться, боясь, что она до сих пор стоит на улице, высматривая в доме признаки жизни.
— Будь всё проклято, где моя одежда? Я никак не найду эту проклятую одежду. Куда мы её бросили? — теперь я вслепую шарил по полу в темноте.
Я почувствовал, как в руки молча сунули мою сутану. Мы оба торопливо оделись, нащупывая в темноте завязки и застёжки. От паники и суеты в комнате стало ещё жарче, по лицу у меня ручьём лился пот, сутана липла к телу, когда я пытался её натянуть. Чулки найти не удалось, и я сунул в башмаки босые ноги. Ни один из нас не сказал ни слова. Я знал — Хилари, как и я, боится, что кто-нибудь застанет нас вместе.
Я подошёл к двери и прислушался. Ничего. Но мы не можем рисковать. Я схватил Хилари за руку, и мы осторожно направились к задней двери, ведущей во двор. За ней была небольшая калитка. Полная луна освещала блестящие каменные плиты. Я взмолился о том, чтобы тень коттеджа скрыла Хилари от посторонних глаз.
Обернувшись к дому, я почувствовал на губах короткий и жаркий поцелуй. Я запоздало потянулся ответить, но тень Хилари была уже у ворот. От этого украдкой вырванного поцелуя одиночество казалось ещё острее. Я понимал, что снова приползу назад, как всегда. Я ничего не мог с этим поделать.
— Я не хотел, — горячо прошептал я. — Прости, мой ангел. Пожалуйста, прости меня. Я так тебя люблю.
Но калитка уже захлопнулась.
Я вернулся в свою опустевшую комнату. В дом ворвался прохладный ветер, подхватывая наши запахи — кислый пот, сладковато-солёный запах заляпанных простыней, слабый след аромата сандалового дерева от одежды Хилари. Через распахнутую дверь комнату заливал призрачный свет, и я как будто видел в этой постели Хилари — мягкие завитки тёмных волос, блестящие, чёрные, как тёрн, насмешливые глаза, пухлые алые губы, приоткрытые так, что видны белые зубы, кусавшие мою губу — иногда нежно, иногда так яростно, что я чувствовал вкус крови во рту.
На этот раз я ударил себя сам. Я снова и снова хлестал себя по лицу, пытаясь унять ужасную боль, пронизывающую и снова отдающуюся в паху. Этого демона я не мог сдержать.
Внезапно я почувствовал ненависть к Хилари, большую, чем та, на какую способен человек — за то, что приходится умолять, за то, что я превращаюсь в существо, каких сам всегда презирал и ненавидел. Я всем сердцем желал, чтобы моего тёмного ангела никогда не было на свете, тогда меня никогда бы не соблазнили, я никогда бы не пал, не опустился бы так низко. Я никогда больше никого не любил, но даже сейчас, стоя перед смятой опустевшей постелью, я понимал, что совсем скоро Хилари будет лежать в кровати с другим.
Я знал это с самого начала. Каждый раз, когда мы спали вместе, я чувствовал, что другие были и будут всегда. Эта мысль причиняла мне боль. Мне хотелось хлестать кнутом, бить, рвать на куски и насиловать — снова и снова, пока Хилари не запросит пощады. А я не простил бы и продолжал бить, превращая тело в кровавое месиво. Но я понимал, что даже это не уничтожило бы мою любовь.

Я бежала прочь от поляны, но колючие кусты ежевики цеплялись за юбку, тащили обратно. Я не разбирала пути, не знала, бегу я к деревне или вглубь леса. Таранис был здесь. Здесь, в лесу, находился демон, я его чувствовала. Я видела огромную чёрную тень крыльев, парящую в небе над дымом и пламенем сожжённой святой. Теперь я ощущала на затылке смрадное горячее дыхание. Это было так страшно. Я пыталась бежать быстрее, но цеплялась за деревья и спотыкалась о корни.
Потом он обрушился на меня, накинулся сзади, прижал животом к стволу поваленного дерева. Моё лицо вдавилось в грязь, рот наполнился гниющей листвой, в ноздри проникла вонь разложения, я едва могла дышать. Его горячие голые бёдра тяжело вдавливали меня в шершавую древесную кору. Мои рёбра трещали под тяжестью его груди. Я судорожно хватала воздух, цепляясь за землю и кусты ежевики, не понимая, что раздираю, зная только, что это не его шкура, глаза или крылья.
В лесу повсюду растёт дикий лук, никчёмный и безвредный, но сейчас вонь раздавленного смятого лука отравляла воздух. В моей голове бушевал ветер, каждая частичка тела стонала и выла, но мой рот молчал. Он был забит, заполнен гниющим лесным сором, а лёгкие против моей воли судорожно хватали