Убийца внутри меня

Ротман пристально посмотрел на меня. Потом дернул головой, кивая.
— Возможно, Лу, — сказал он, — возможно, вы чисты. Все то время, что я сижу здесь и наблюдаю за вами, я анализирую то, что мне известно о вас, однако картинка убийцы —
то, как я его представляю, — не складывается. Хреново все, но если бы картинка сложилась, было бы еще хреновее. Вы не вписываетесь в роль, вот как бы я сказал.
— И что мне на это ответить? — спросил я.
— Ничего, Лу. Мне следовало бы поблагодарить вас за то, что вы сняли тяжелейший груз с моей души. И все же, если вы не против, я еще чуть-чуть увеличу свой долг перед вами…
— Да?
— Какова истинная картина? Я хотел бы иметь эту информацию исключительно для себя. Я рассуждаю так: вы ненавидели Конвея, но не до такой степени, чтобы убить. Что вы пытались провернуть?
Я был готов к этому вопросу с того вечера, когда мы с ним встречались. У меня уже был заготовлен ответ.
— Деньги предназначались для того, чтобы выставить ее из города. Конвей заплатил ей за то, чтобы она оставила Элмера в покое. На самом же деле…
— …Элмер собирался уехать с ней, верно? — Ротман встал и надел шляпу — У меня не хватает духу осуждать вас за столь ловкий ход. Жаль, что он привел к столь плачевному результату. Мне следовало бы самому сообразить это.
— О, — сказал я, — тут нет ничего особенного. Было бы желание.
— Ух! — воскликнул он. — Кстати, как себя чувствует Конвей?
— Ну, думаю, не очень хорошо, — ответил я.
— Наверное, съел что-нибудь, — сказал он. — Вы согласны? Будьте осмотрительны, Лу. Обдумайте все это. Для простаков сойдет.
Он ушел.
Я принес со двора газеты — вчерашнюю вечернюю и сегодняшнюю утреннюю, — налил себе еще кофе и снова сел за стол.
Как обычно, газеты сыграли мне на руку. Вместо того чтобы изобразить меня тупицей, совершившим ошибку или лезущим не в свои дела, что они могли бы сделать без особых усилий, они сотворили из меня этакую комбинацию Дж. Эдгара Гувера и Ломброзо, «проницательного сыщика, чье бескорыстное участие в деле свелось к нулю исключительно из-за непредсказуемости человеческого поведения».
Я захохотал, поперхнулся кофе и еле продышался. Несмотря на все, через что я прошел, я был абсолютно спокоен. У меня было отличное настроение. Джойс мертва. Даже Ротман перестал подозревать меня. А если уж ты не вызываешь подозрении у этого типа, можешь ни о чем не волноваться. Это была весьма серьезная проверка.
Я размышлял, стоит ли позвонить в газеты и поблагодарить их за «правильность». Я часто так делал, проливал на них немного солнечного света, знаете ли, и они заглатывали это. Я мог бы поведать — я опять захохотал, — я мог бы поведать им, что иногда правда бывает удивительнее вымысла. И вероятно, добавить что-нибудь насчет… гм… того, что шила в мешке не утаишь. Или… о том, что не все планы претворяются в жизнь.
Я перестал хохотать.
Я должен быть осмотрителен. Ротман предупредил меня об этом, да и Боба Мейплза раздражает моя беспечность. Но…
С чего это вдруг, если мне так хочется? Если это помогает снимать напряжение? Если это у меня в характере. Это отлично вписывается в образ недалекого добродушного парня, который не смог бы совершить ничего плохого, даже если бы захотел. Ротман сам сказал, что все выглядит довольно хреново, но было бы еще хреновее, если бы я оказался убийцей. А моя манера разговора служит существенным добавлением к образу — к образу того парня, который сбил их со следа. Если я внезапно отброшу эту беспечность, что подумают люди?
Короче, я должен продолжать, хочу я того или нет. Выбора у меня нет. Однако я не буду особо усердствовать. Нельзя перебарщивать.
Я все это проанализировал, и настроение у меня осталось хорошим. Я решил не звонить в газеты. Статьи были более чем сносными, и им это ничего не стоило — ведь им надо как-то заполнять свободное пространство. А детали меня не волновали, например, то, что они написали о Джойс. Что на самом деле она не была «потрепанной сестрой греха». И не «демонстрировала глубокий опыт в любовных утехах». Она была просто симпатичной девчонкой, которая втюрилась не в того парня или в того парня, но не там, где надо. Она ничего не хотела. И получила это. Ничего.
Эми Стентон позвонила чуть позже восьми, и я пригласил ее прийти на ночь. Лучший способ отвлечь ее внимание, решил я, — это вообще его не отвлекать, не оказывать ей сопротивления. Если я не буду отлынивать, она перестанет приставать ко мне. И в конце концов, не может же она выйти замуж через час после обручения. Слишком многое надо подготовить и обсудить. Обсуждать нужно все что можно, даже размер пляжной сумки, которую мы возьмем с собой на медовый месяц!