Убийственная тень

солдат, проливший кровь за родину и получивший награду. Он заплатил высокую цену за свой героизм. Такого человека полезно иметь на нашей стороне.
Джим с трудом сохранил непроницаемое лицо. Коэн Уэллс умеет извлекать выгоду даже из увечий собственного сына.
Разумеется, он не желал ему такой участи.
И наверняка думал, что, последуй Алан его совету, ничего бы этого не случилось.
Быть может, даже плакал.
Но после драки кулаками не машут, так отчего не использовать свершившийся факт себе во благо?
Джим с трудом верил в услышанное. Но он самому себе верил с трудом и все думал, когда же кончится эта жажда самоуничижения, которую он носит в себе. С другой стороны, он тоже не слишком хорошо себя повел по отношению к Алану.
– Мы ведь можем встретиться. Боюсь, это не доставит удовольствия ни ему, ни мне.
Уэллс понял, что это последняя, слабая попытка сопротивления, и, как всегда, пресек ее на корню:
– С Аланом я сам разберусь. Ты, главное, дай мне слово, что наша с тобой договоренность останется между нами.
Джим кивнул.
– Обо всем знали только мы с вами, ему я ничего не говорил. С того дня я с ним вообще больше не говорил.
– Вот и хорошо.
Коэн через стол протянул ему руку. Джим поднялся и пожал ее. Пятьдесят тысяч в банке – недурная компенсация за то, что Коэн Уэллс остался сидеть.
– В добрый путь к богатству, Джим Маккензи.
В дверь постучали. Банкир решил, что это секретарша принесла кофе.
– Надо бы вспрыснуть, но давай пока ограничимся кофе. Войдите.
Дверь отворилась. Человек в шоферской тужурке придерживал ее, а в проеме, тяжело опираясь на алюминиевые костыли, появилась знакомая фигура.
После стольких лет перед Джимом стоял Алан Уэллс.
Сердце Джима ухнуло в бездну боли и раскаяния, и он мысленно проклял себя за это. От прежнего мальчика не осталось почти ничего; от мужчины, каким со временем стал Алан, пожалуй, еще меньше. Внешне он теперь вылитый отец, если не считать болезненной худобы и неизбывной муки в глазах.
Наступила пауза. Время как будто остановилось. На одно нескончаемое мгновение все застыли, как манекены за стеклом витрины.
Потом Джим опомнился и проговорил, надеясь, что в голос не просочилась его внутренняя дрожь:
– Здравствуй, Алан.
Бывший друг вроде бы нисколько не удивился. Лишь на миг остановил на нем испытующий взгляд, словно с трудом вызывая из памяти и лицо, и имя.
Потом улыбнулся и ответил незнакомым Джиму голосом:
– Привет, Джим. Рад тебя видеть.
Направляясь к Алану, чтобы пожать ему руку, Джим окончательно убедился в том, о чем до сих пор лишь смутно догадывался.
Всю жизнь он мечтал стать таким, как Алан Уэллс.

Дорога, ведущая к ранчо «Высокое небо», была все той же, но сегодня по ней ехал уже другой человек. Эта полоса земли и камней была для Джима не просто просветом, обсаженным темными, как кипарисы, воспоминаниями, она стала снова его настоящим, и он опять с головой погрузился в то, из чего когда-то так жаждал вырваться. Чтобы не думать об этом, он внушал себе, что это его единственная возможность найти работу.
Тариф прежний – тридцать сребреников.
Эту мысль сопроводил противный привкус во рту, как будто его организм работал в полной синхронности с дурным настроением. Он открыл окошко новенького «доджа-рэма» и выплюнул желчный сгусток слюны. Немой Джо, скрючившийся на соседнем сиденье, недовольно повернул к нему голову, почувствовав сквозняк.
На Джима глянули два обвиняющих глаза, и он в который раз подивился способности пса выражать свои чувства одним взглядом. Или, во всяком случае, внушать другим, что они у него есть. Хотя в данный момент Джим был к этому совсем не расположен, он все же улыбнулся, видя этот безмолвный укор.
– Ладно, ладно, сейчас!
Он закрыл окошко, чтобы избежать дальнейших проявлений протеста. Встреча с Аланом не прошла для него бесследно, но его нынешний спутник не заслужил даже малой части издержек.
В кабинете Коэна Уэллса он сидел, как факир на кровати с гвоздями. А уж когда в кабинет на протезах и с помощью костылей вошел Алан, атмосфера сгустилась до такой степени, что хоть режь ее ножом. Такие плотные, вязкие мгновенья время обычно приберегает для счастливых случаев. Как только они уселись, Джим стал прилагать огромные усилия, чтобы не смотреть на ноги Алана, и все же взгляд поневоле тянулся туда, вниз. И всякий раз у него сжималось сердце – до того, что оно в конце концов заболело, заныло.
Можно было бы, конечно, смотреть Алану в глаза, но от этого не становилось легче. В этих глазах стояли горькие воспоминания о ночах, проведенных без сна, в раскаянии, в мучительных вопросах,