Угол падения

ушей сказать сопернику все, что о нем думает. Большинство этих слов толковалось в русском, языке как выражения, не поддающиеся цензуре, но одну фразу он сказал без мата:
— Жаль, что я тогда тебя не пристрелил, Серебряков. Думал, что от тебя легко избавиться, но такая гниль всегда вылезает снова.
Серебряков усмехнулся тогдашней своей улыбочкой, как человек, которому дозволено все:
— Ты, Андрюша, можешь беситься, но твоя жена, как и тогда, готова бежать за мной, стоит только поманить. Но теперь-то мне плевать, кто с ней до меня спал. Теперь мы с ней квиты.
— Ладно, мразь, я сейчас отвезу жену домой и вернусь по твою душу. Тебя на том свете давно уже сковородки заждались.
— А у тебя теперь, гляжу, другие методы. Поумнел ты, Андрюша. Только и я теперь не дурак. Смотри, мне проще на похороны потратиться, чем на развод… — Серебряков был бледен, но от злости, а не от страха.
Дальше Андрей действовал уже как запрограммированный на уничтожение автомат, все его движения были взвешенны и скупы. Он отобрал у жены все ключи от квартиры, чтобы она не помешала привести в исполнение вынесенный Серебрякову приговор. При Ладе он не смог бы никого убить, слишком силен был в Андрее инстинкт оберегать ее от зрелища любого насилия. Там же, дома, Елистратов нашел запрятанный под диваном пистолет в картонной коробке из-под обуви. С оружием он сразу почувствовал себя увереннее.
Сев в машину, Андрей почему-то решил, что Серебряков вернулся в ту квартиру, где днем они были с Ладой, и рванулся обратно в Митино. Черного «сааба» у подъезда не было, стояла только небольшая машина его жены. Тогда Андрей вдруг подумал, что неудобно гоняться по Москве за чужой машиной, сидя в своей большой и неповоротливой «вольво». В кармане лежали ключи от машины Лады, и Елистратов, поставив свою машину на сигнализацию, пересел в «гольф».
«Сааб» Серебрякова он нашел у магазина «Алексер». Припарковавшись поблизости, Андрей пытался успокоиться и сосредоточиться. Он затаился и ждал, сжимая в руке рукоятку пистолета. Стрелять издалека, посреди улицы, полной народа, не будучи уверенным в результате, Андрей не решился, тем более что Серебряков вышел из офиса с каким-то мужиком и тот невольно загораживал шефа от выстрела, или это сам Александр, чувствуя опасность, старался встать так, чтобы не оказаться под ударом. Пришлось ехать за ним по запруженной машинами Москве. Время было вечернее, многие возвращались с работы, поэтому приходилось маневрировать, чтобы удержать в поле зрения черный «сааб». Теперь Серебряков почувствовал слежку и явно пытался оторваться.
«Все равно я тебя убью», — думал Андрей, крепко сжимая руль…
— Я хотел его убить. Но мне жутко не повезло. На одном из перекрестков Серебряков рванул на желтый, я ехал через две машины от него, попытался их обогнать, и сбоку в меня въехал «форд». Помню только удар, правую дверь, выгнувшуюся в салон, и ошалевшего мужика, который на меня бросился из своего *«форда». А я сидел за рулем, глядя, как «сааб» исчезает в потоке машин, и впервые в жизни плакал от злости и бессилия…
Ну а потом началась эта кутерьма с гаишниками, свидетелями, протоколом. Народ набежал. Знаете, как это бывает. Позвонил знакомому, мы отогнали разбитый «гольф».
— А протокол у вас есть?
— Естественно. Тот мужик уперся рогом: мол, я виноват и должен ему чуть ли не новую машину. Права мне еще не вернули, езжу по временному разрешению. — Он достал из кармана портмоне, зашуршал бумагами и протянул протокол. — Для алиби у меня в свидетелях целая бригада ментов, если вас это устраивает.
— А где машина сейчас?
— В сервисе. Там работы на полмесяца хватит. Жаль, что не я убил эту сволочь. Наутро из «Новостей» узнал, что кто-то меня опередил. Значит, многим насолил покойничек: похоже, целая очередь была из жаждущих свести счеты. Не повезло…
— Вы радоваться должны.
— Чему? Лучше в тюрьме сидеть, чем видеть, что дома сейчас творится.
— Это вы так говорите, потому что никогда в тюрьме не были. Что ж, протокол подлинный. У меня вопросов к вам больше нет, вы свободны. Распишитесь, что показания с ваших слов записаны верно. Идите.
— Куда?
— Домой, Андрей Михайлович, домой. К жене, к сыну. Лада Анатольевна за вас очень переживает, мы с ней вчера долго беседовали. Пойдите, объясните все жене. Может, что и склеится.
Елистратов тяжело поднялся со стула.
— Вы действительно думаете, что у меня еще есть семья?
— А это уж вам решать.
У ворот Елистратов завел свою «вольво». Он внял совету Леонидова и поехал домой к Ладе, думая о том, как она его встретит и смогут ли они и дальше жить вместе.
Жена открыла дверь молча. Прошла на кухню, загремела посудой.