Улыбнись и умри

в чем дело?
Надо было мне сообразить сразу. Можно же было понять, что она задумала. Нельзя быть таким растяпой.
Она обеими руками схватила камеру, развернула, направила объектив мне в лицо и щелкнула. Вспышка ударила мне в глаза.
Ты что? — заорал я, пытаясь уклониться от объектива. Только куда там. Слишком поздно. Она успела снять меня. — Шери, это уже не забавно! Ты что!
Вреда тебе от этого не будет, — ответила она. — Камера сломана, ты же сам сказал.
Я вытащил квадратик из щели. В горле у меня внезапно все пересохло. Действительно ли она сломалась? Это тоже будет негатив? Или на снимке я буду извиваться от боли с гвоздем в ноге, а то и что-нибудь похуже? Мое воображение разыгралось. Я уже видел себя вытянутым, как резиновая лента. Пронзенным в грудь стрелой. Расплющенным, потому что по мне проехал дорожный каток.
— Шери, как ты могла так поступить со мной? — простонал я, наблюдая, как темнеют цвета.
Ее глаза вспыхнули.
— А ты испугался, признайся, Грег. Может, теперь до тебя дойдет. Может, это поможет тебе понять, почему я не хотела, чтоб ты приносил камеру в школу.
Руки у меня тряслись. Я держал фото двумя руками. Краски все темнели.
— Это не негатив, — заметил я.
Шери заглянула на снимок из-за моей спины.
О, не-е-ет! — в один голос завопили мы. Шери начала хохотать.
Глазам своим не верю! — взвыл я.

— Это ужасно, — плачущим голосом протянул я.
Я узнал свое лицо. Но я не мог узнать свое тело. Сначала я подумал, что моя голова посажена на гигантский баллон. И только потом до меня дошло, что гигантский баллон — это я сам. На фото я весил как минимум центнера полтора.
Я не шучу. Под полтораста кило!
Я смотрел на фото, на свое круглое лицо и еще более круглое тело. У меня было не меньше восьми подбородков. Щеки надуты, сейчас лопнут. Край тенниски прикрывал один из моих жирных подбородков. Тенниска тесно обтягивала грудь и доходила всего до половины живота, который спускался как бурдюк чуть не до колен. Я выглядел как гора жира!
Хватит! — зашипел я на Шери. — Что тут смешного?
Очень даже забавно, — сквозь смех уверяла она. — Да Сумо Один и Сумо Два тебе в подметки не годятся!
Я вырвал у нее фото. Смотрел на расплывшиеся щеки, свисающие, как у бульдога, и глазам своим не верил. Ну и рожа! Полная луна да пара крошечных глазок, как у поросенка.
А живот-то, живот! Брюхо, а не живот. Эдакий мешок сала, достающий до слоновьих колен!
Ну как, все еще не расхотел тащить камеру в школу? — спросила Шери. — Не изменил своего мнения?
Я должен показать камеру мистеру Сору, — тянул я свое. — Вот только покажу ее да фотографию Джона. И все.
А свою?
Фига с два, — ответил я. — Очень хочется, чтоб кто-нибудь ее видел? — И сунул снимок в карман.
Шери взглянула на часы.
— Пошли-ка побыстрее. Опаздываем. — И двинулась по тротуару. Я за ней.
Я шел, и эта фотография все стояла у меня перед глазами. Заплывшая жиром физиономия и огромная туша.
«Да плюнь и забудь, — уговаривал сам себя. — Камера сломалась. Это ж как пить дать. Чего тут беспокоиться?»
Да, чего тут беспокоиться. Только вот что я вам скажу: я жутко боялся.
Коридоры были почти пусты, когда мы с Шери прибежали в школу. Прозвенел первый звонок. Я сунул камеру под всякий хлам в своем шкафчике. Урок английского у нас после большой перемены, после ленча. А мне не очень светила перспектива столкнуться с Донни, или Брайаном,