Улыбнись и умри

укоротил ее я.
Она заглянула в видоискатель, положила палец на спусковую кнопку. Потом опустила фотоаппарат и вздохнула.
Это очень… очень опасно.
Шери, снимай! Ты посмотри на нас. Хуже все равно некуда, разве не так?
Она кивнула в знак согласия и снова подняла к глазу фотоаппарат. Он был для нее так тяжел, что она с трудом удерживала его двумя руками.
— Ну что ж, поехали, — тихо сказала она. — Будем надеяться, Грег, что ты выйдешь снова нормальным.
И она щелкнула. От вспышки я чуть не ослеп.
Еще через секунду из щели на передней стенке камеры появился белый квадратик. Она донесла его до кровати и, вспорхнув, уселась рядом со мной.
— Давай посмотрим! — закричал я, потянувшись за снимком.
— Осторожно, бога ради! — вскрикнула Шери. — Если упадешь, ты раздавишь меня.
Я замер. Она права. Даже сидеть ей рядом со мной опасно.
— Может, тебе и правда лучше встать. Она поднялась на ноги и закачалась, потому что не привыкла к своей невесомости.
— Проявляется, — сообщила она.
Шери держала карточку у меня перед глазами, чтобы мы оба могли ее видеть. Сначала белое сменилось желтым. Я вытаращил глаза, пытаясь разглядеть в желтом пятне свое лицо. Будет оно на фотографии толстым или таким, как прежде? Желтое было слишком бледным. Разглядеть ничего не удавалось.
Мы с Шери как завороженные уставились на маленький квадратик. И смотрели, смотрели. Не мигая. Не двигая ни одним мускулом. Смотрели, как снимок темнеет.
И вдруг я увидел себя. Свое непомерно раздутое круглое лицо. Шарообразное тело. Все такое же ненормально разбухшее. Такое же неестественно толстое.
— Не-е-е-ет! — издал я вопль, полный отчаяния. — Не-е-е-ет! Я хочу стать прежним!
Шери качала своей маленькой головой, печально глядя на темнеющую фотографию.
— Что это у тебя на лице? — вдруг вскрикнула она. — Гляди!
Я сграбастал снимок и стал разглядывать его.
— Час от часу не легче! Моя кожа — она вся чешуйчатая. Я похож на крокодила!
Шери выхватила у меня карточку и стала ее рассматривать.
— Чешуя у тебя и на руках. Это прямо как кожа пресмыкающихся.
Только она произнесла это, как все у меня начало зудеть. Посмотрел я на руки, а они — в красных чешуйках. Я стал чесаться, но и зуд становился все сильнее. Вот уже с расчесов на руках посыпались вниз на ковер чешуйки, как лопья.
— Ой-ой, — заверещал я, — так зудит, что терпенья нет.
Шери отскочила в сторону. Снимок выпал у нее из рук.
Какой ужас! — вскрикнула она. — С тебя теперь кожа лоскутами сходит!
О! — взвыл я. — Теперь спина. Так зудит — тет мочи терпеть. А я не достаю…
Я не собираюсь чесать тебе спину, — заявила Шери с отвращением. — Это так противно!
Я отбросил лоскут красной кожи с руки.
Хочешь, чтобы теперь я снял тебя? Может, больше повезет?
Нет уж! — закричала она. — Никаких новых снимков. От этого только еще хуже.
Лицо ее исказила гримаса отвращения. Она c трудом сдерживалась.
— Прости, Грег, — простонала она, — но я яе могу смотреть на тебя. Меня сейчас стошнит.
Я пытался почесать хотя бы шею, но руки у меня были такие толстые, что мне не удалось г тянуться даже до шеи.
Я поскреб лоб. Большой лоскут кожи полетел на ковер.
Давай порвем фотографии! — вдруг предложила Шери.
Это еще зачем? — удивился я.
Она подняла с пола мою новую фотографию.
— Вот увидишь, как только мы их порвем, с нами опять все будет нормально.
На мгновение я перестал чесаться.
Ты так думаешь? Ты и правда думаешь, это единственное, что нам надо сделать?
Попытка ведь не пытка, вдруг да что выйдет, — ответила Шери.
Я с большим трудом извлек из кармана первые две фотографии — негатив Шери и первое фото с моей тушей.
— Я порву эти две, — сказал я, — а ты порвешь мою новую. Посмотрим, что из этого выйдет.
Я было начал рвать свои — и вдруг остановился.
— А что, если мы их разорвем и вообще исчезнем?
Руки наши так и застыли в воздухе. Рвать или не рвать?