Главный герой, в результате удара молнии, попадает в 1938 год, в самый пик политических репрессий и чисток. Ему предстоит вырваться из застенков НКВД, а впереди его ждет большая война. Готов ли он будет к ней? Что ему нужно будет сделать, чтобы попасть на войну не в качестве пушечного мяса, а умелым и подготовленным командиром?
Авторы: Проценко Владимир Валерьевич
удивился и спросил о каком празднике идет речь, вот тут он мне и выдал.
— Товарищ младший политрук то, что вас выпустили из НКВД, где вы потеряли память, не дает вам право забывать о дне рождения Комсомола, который будет отмечаться 29 октября. И вы, как начальник клуба, должны были уже подготовить программу праздничного концерта и предоставить мне на утверждение. И смотрите, вы себя слишком много ведете! Я вообще не понимаю как вам, мальчишке, могли доверить такую должность. Я снимаю с себя всякую ответственность по подготовке концерта и возлагаю ее на вас. За все, что вы натворите сами и будете отвечать. Кстати, Чуйко, что вы как маленький, опять не брились!
— Голова болела, плохо себя чувствовал вот и не успел.
— Как это голова болела? Это же одна кость, она болеть не может! Запомните, Чуйко, что губит командира? Пьянство, воровство, женщины. Не пей, не гуляй, не воруй! Если еще и работать будешь, слава сама тебя найдет!
Даа, вот это сказанул, он хоть сам понял.
— Товарищ полковой комиссар мне нужны люди, которые умеют играть на музыкальных инструментах, а те, которых приписали к клубу, пока я отсутствовал, они могут только копать или не копать.
— Это как? — удивленно посмотрел на меня он.
— Они не умеют играть вообще, ну разве только на нервах.
— Так научите их товарищ Чуйко играть на разных там балалайках.
Он, что так шутит. Нет, вон лицо какое серьезное. Мама дорогая, куда я попал.
— Товарищ полковой комиссар, если я начну их учить то к 29-му концерт подготовить мы не успеем. Прошу разрешения отобрать людей в комендантской роте и у связистов.
— Что их будете учить?
АХРЕНЕТЬ. Вот это у меня начальник, про таких только в книгах читал.
— Нет, я надеюсь, там найдутся красноармейцы уже умеющие играть на балалайках.
— Хорошо, но смотрите мне, здесь вам не там. Понятно?
— Понятно, товарищ полковой комиссар.
— Все идите Чуйко, мне не до вас.
Через несколько дней я случайно услышал разговор двух командиров. Так вот, наш ИИИ попал в армию в прошлом году по какому-то там спецпризыву. Он абсолютно не готов к армейской жизни, до этого он работал парторгом в собесе и наверное его в армию просто сбагрили. Образование только начальное, завышенное самомнение, авторитетом на старом месте не пользовался, в царской армии не служил, но гражданскую войну встретил начальником вещевого склада. В этой должности он и провоевал всю гражданскую. Наверное, там он и научился разговаривать как фельдфебель. Одним словом — пустой, никчемный человек, неожиданно получивший много власти. Ладно — это все лирика, и я направился к себе домой, точнее говоря на службу, так как дом и служба у меня совмещены. Как начальнику клуба мне достались: киномеханик, художник, скрипач, трубач (было больше, но осенью ушел на дембель почти весь оркестр) и мой заместитель замполитрук со старшинской пилой в петлицах — Шишко Тарас Романович.
— Тарас ты знаешь, что у нас праздник на носу? — спросил я сидевшего напротив меня за столом в моей комнате и разливавшего из чайника чай по кружкам своего зама.
— День комсомола 29-го будет, — осторожно поставив чайник на стол, ответил Тарас.
— Так вот дорогой Тарас праздника не будет, если мы его не подготовим. Слушай сюда, нам, вернее тебе, придется побегать и поискать среди красноармейцев, умеющих играть на каких-либо инструментах, умеющих петь и танцевать. Разрешение от начальства получено. Понятно?
— Понятно. А вы чем будите заниматься, Николай Григорьевич?
— А я пройдусь по командирским женам, вдруг там певуньи есть.
— Ага, по бабам значит.
— Дурак ты Тарас и уши у тебя холодные. Сказано, певуньи нам нужны и пианино вон простаивает. И вообще, начальство не обсуждают. Все давай иди, озаботь личный состав уборкой клуба, а мне надо еще план концерта набросать за пару часиков, — зевая, сказал я.
— Колька, живой, выкарабкался.
Пытаясь понять кто держит меня на весу и сжимает мою тушку так, что вот вот затрещат ребра я очумело хлопал сонными глазами.
— Сеня, медведь, отпусти чертяка, задавишь.
Поставил он меня и, пока выставлял на стол из большого кулька всякие вкусности, вкратце рассказал свою эпопею. Когда его забрали ночью на допрос, он решил помочь мне выпутаться и, если получится, себе. Допрашивал его следователь, а рядом присутствовал лейтенант государственной безопасности прибалтийской внешности который сидел молча только до того момента, пока Сеня не начал каяться, что он плохо пошутил над своим сослуживцем и теперь его замучила совесть, так как из-за его шуточек сослуживец попал сюда, обвиненный
