Главный герой, в результате удара молнии, попадает в 1938 год, в самый пик политических репрессий и чисток. Ему предстоит вырваться из застенков НКВД, а впереди его ждет большая война. Готов ли он будет к ней? Что ему нужно будет сделать, чтобы попасть на войну не в качестве пушечного мяса, а умелым и подготовленным командиром?
Авторы: Проценко Владимир Валерьевич
этого занимательного процесса красноармеец принесший от Тараса картонную коробку, набитую разными вкусностями. И где этот буржуй их только и нашел? Через минут двадцать пришел еще один боец, принесший два ведра. Одно — наполненное чашками-блюдцами, а второе — тарелками, вилками, ложками. Ничего не скажешь оригинальный способ транспортировки посуды. Потом подтянулся Семен с бутылкой вина и бутылкой казенки, чуть не раздавив их об меня, тиская от радости мою усталую тушку. Познакомив его со своей семьей, сразу припахал его для переноски стола и стульев на середину комнаты. За ним следом явился Тарас с примусом, парой сковородок и бутылкой вина. Его я сразу отправил с Наташкой на кухню в помощь матери. Разжечь второй примус, показать где, что лежит, то се. Сеньку как самого здорового заставил вскрывать консервы и выкладывать их на тарелки, которые я мыл над умывальником. Одним словом, озаботил всех в том числе и себя, одновременно слушая свежие новости от Сени, моя под краном посуду, вытирая ее и расставляя на столе, прям как многорукий человек. А через полчаса пришел Борис Крендельков и его встретил спаянный общей работой коллектив и шикарный стол. Перезнакомив еще раз всех со всеми мы наконец устроились за столом, где первый тост был за Сталина, второй за маму и третий за мое возвращение. Потом уже пошли разговоры, расспросы. Тогда-то я и поведал всем о приказе мне организации первомайского праздничного концерта в доме Красной Армии имени С.М. Кирова. Каждый воспринял это известие по-разному. Тарас — озабоченно, Сенька с затаенной радостью, наверное, надеется поучаствовать, мама с удивлением, Наташка с восхищением, Крендельков, поморщившись недоуменно, с немым вопросом — а как же наши автоматы? Потом все загалдели, зашумели обсуждая новость, один Боря сидел молча и смотрел на меня ожидая пояснений. Как только все немного успокоились, я сначала озадачил Тараса найти всех наших людей, участвовавших в прошлом концерте и через три дня предстать передо мной, Сене пообещал новый текст юмористического рассказа. Ну, а Борису сказал, что все теперь на нем — и прототипы и ГП, до моего возвращения в часть. После всех этих новостей застолье пошло как то вяло. Наверное каждый обдумывал сложившуюся ситуацию и свои действия в дальнейшем, и примерно через час начали потихонечку разбегаться. Ну, а мы убрав со стола и помыв посуду, уставшие завалились спать. Я у Тараса, а мать с Наташкой у меня в комнате. Лежа на скрипучей раскладушке и медленно проваливаясь в сладкий сон, у меня мелькнула мысль, что зря я засветился с этими новыми песнями и концертами. Могут ведь забрать меня из дивизии и приписать к штабу округа, тогда прощай война и… Сон накрыл меня.
Эти три дня пролетели в какой-то лихорадочной суматохе. Сначала ездили по магазинам, выбирая и покупая заказы от многочисленных маминых знакомых, одежду для Наташки и мамы, какую-то посуду, обувь, белье и т. д. и т. п. Слава богу хоть деньги у меня были, за время моей командировки у меня скопилась значительная сумма, так как свою зарплату я вообще не тратил, жил там на всем готовом. Не потому что жадина, а потому что некогда было за учебой. Деньги я сразу отдал матери, оставив только на билеты им в обратную сторону и еще небольшую сумму на дорогу. Как чувствовал, что им денег может и не хватить. Дал денег Тарасу, чтобы купил им обратный билет в купе, а сам с ними в последний день пошел в Эрмитаж, где не единожды слышал их восторженные охи и ахи. Теперь им будет, что вспомнить и рассказать друзьям и знакомым. Вечером третьего дня, посадив их в поезд, отдав все деньги которые у меня остались и те, что занял у Семы и Тараса с моими инструкциями, как их потратить и чертежом погреба смахивающего на штабной блиндаж, который они должны построить отправил их в Краснодар. Считаю, что после проведенной с матерью беседы о начале войны в 1941, о бомбежках, холоде и голоде ожидающих их если они не подготовятся, о том, что их ждет, если они будут готовиться явно, или кому-нибудь расскажут о надвигающейся беде. Я сделал на данном этапе все, что мог. Осталось дело за ними. А мне с утра ехать в Ленинград готовить концерт. Хорошо, что мне подчинили всех в доме Красной Армии, включая тамошнее начальство, но с условием концерт должен быть не хуже прошлого, и песни разрешили все какие я им спел. Все разрешили все одобрили — иди, работай — сказали, ох чувствую я им наработаю, ой наработаю.
— Стоп, стоп, ребята. Вы же не на плацу по стойке смирно стоите. Я как вам говорил двигаться, а вы? Вот ты Дима, после слов, — следить буду строго, — грозишь пальцем в зал и делаешь строгое лицо, — мне сверху видно все ты так и знай. А ты стоишь как провинившийся салабон перед старшиной. Ладно начали заново
