Уступи соблазну

чтобы взглянуть в лицо тому, что неизбежно.
Мэдлин опять напомнила себе, что Джарвис принадлежит к числу тех немногих мужчин, которыми она не может управлять.
— Не имею ни малейшего представления, что за червь заполз к вам в мозг, но позвольте мне прояснить вам одно. — Вздернув подбородок, она окинула Джарвиса ледяным взглядом. — Я не вижу…
— Совершенно верно. — В линии его рта тоже не было никакой мягкости — даже намека на нее. — В этом-то все и дело. Я, как и вы, тоже не видел. — Он подошел на шаг ближе. — А вы и до сих пор не видите.
Теперь Мэдлин в полной мере осознала, что в Джарвисе оставалось что-то, чего она еще не разглядела, а только почувствовала. Прежде она благополучно прятала под замок свое любопытство — во всяком случае, так ей казалось, — но теперь оно шевельнулось, потянулось, устремилось вперед, чтобы выглянуть.
— И что я должна увидеть? — Прищурившись, она подняла руки ладонями вверх. — На что мне смотреть?
— Не увидеть. — Взгляд его янтарных глаз не дрогнул, а просто медленно опустился к ее губам. — Открыть. — Его голос снова понизился, в нем зазвучали более серьезные нотки.
Мэдлин почувствовала, как ее губы начали пульсировать, ощутила проходящее сквозь них собственное дыхание и поняла, что не может не спросить:
— Что? Что открыть?
Ей ответили небеса. В темноте прогремел глухой раскат грома, а вслед за ним яркая вспышка молнии рассекла небо. За первой вспышкой последовали другие, загоравшиеся за пеленой мятущихся облаков и демонстрировавшие мощь природы.
Падавший на лицо Джарвиса свет высвечивал каждую высеченную резцом складку, каждую твердую, как скала, выпуклость. Джарвис придвинулся еще ближе, как бы честно предупреждая ее, а потом, подняв большие руки, взял в ладони ее лицо и поднял его к себе.
— Вот это.
Его слова стрелой пронеслись у Мэдлин в голове, непонятные и манящие.
Джарвис слегка наклонил голову; Мэдлин была такой высокой, что ему не пришлось слишком сильно наклоняться, чтобы его губы оказались возле ее губ.
Она втянула воздух и задержала его, чувствуя, как напряглись и дрожат все ее мускулы, а Джарвис поймал ее взгляд и не отпускал его.
— Не сопротивляйтесь. — Это было предупреждение. — И не пытайтесь убежать. — Он опустил ресницы и придвинулся на дюйм, еще остававшийся между их губами. — Не пытайтесь сделать вид, что не хотите узнать.
Последнее слово было искушением, шепот, коснувшийся ее губ, обещанием — тем самым, которое Джарвис незамедлительно выполнил.
Его губы прижались к ее губам, но не с нежной лаской, а настоящим поцелуем — тем, которого Мэдлин ждала всю свою жизнь, или так ей показалось.
Не успев ни о чем подумать, Мэдлин ответила на его поцелуй и двинулась к Джарвису в ту самую секунду, когда он убрал руки от ее лица и потянулся к ней.
Через мгновение она была у Джарвиса в объятиях и прижималась к нему. Она раскрыла губы навстречу его жестким, требовательным губам, но не для того, чтобы потворствовать ему, а чтобы узнать, увидеть, открыть — но что именно, Мэдлин себе не представляла.
Она ощущала тепло, тепло, исходившее от него, и то, которое возникло внутри ее — не огонь, не настоящее пламя, а тепло, каждая частица которого была стихийной, потенциально мощной и такой же осязаемой, как твердая мускулистая грудь у нее под руками.
Оказавшись рядом с Джарвисом, Мэдлин обмякла, но не потому, что была безвольной, беспомощной, а потому, что ей хотелось быть такой.
Его тепло слилось с ее теплом и затопило их обоих.
Когда язык Джарвиса, пробежав по ее нижней губе, проскользнул к ней в рот и дотронулся до ее языка, Мэдлин вздрогнула, опустилась еще ниже, вцепилась руками в сюртук Джарвиса, поощряя его, и он не стал медлить.
По ее мнению, сила, окружившая ее, была более мощной, чем мог дать какой-нибудь из немногих известных Мэдлин наркотиков. Ей показалось, что окружающий мир полностью исчез, когда Джарвис заключил ее в объятия и поцеловал так, словно для него она была не просто наркотиком, а глотком жизни.
Джарвис повернул голову, его поцелуй стал крепче — более настойчивым, неконтролируемым и ненасытным. И он, и она старались удовлетворить голод друг друга, который лишь становился острее и с каждым биением сердец поднимался вверх по спирали, усиливаясь и выходя из-под контроля — пока не прорвался наружу, жадный, неуправляемый, алчный.
У Джарвиса не осталось иных мыслей. В тот момент, когда Мэдлин шагнула к нему в объятия, когда его руки сомкнулись вокруг нее, а она подставила ему свои губы, он переступил через какую-то границу — в мир, где правит желание.
Но не то простое желание, которое ему было знакомо. Жар был знакомым, но каждое прикосновение