Уступи соблазну

только тогда вспомнила о принадлежащем имению сарае для хранения лодок, который был почти таким же старым, как и сам замок. Выстроенный из такого же грубо обтесанного камня, он стоял на выступе естественной скальной платформы, которая тянулась от утеса и находилась немного выше уровня высокой приливной воды. В отличие от большинства лодочных сараев этот был двухэтажным. Нижний этаж имел выходящие к морю двустворчатые двери, как у конюшни, и крепкие перекладины вверху, на которых была подвешена лебедка, предназначенная для того, чтобы поднимать лодки из воды, переворачивать их, а потом снова опускать. На верхнем этаже красовался балкон, сооруженный над балками, на которых висела лебедка. Наружной лестницы, ведущей наверх, не было, и если на нижнем этаже окна совсем отсутствовали, то на верхнем было много окон с деревянными рамами, выходивших на балкон и на все остальные стороны. Задняя часть постройки была обращена к утесу.
Сарай оказался совсем недалеко; они сошли с тропинки на край уступа и привязали лошадей в закрытом месте между строением и утесом. Когда Мэдлин повернулась, закрепив поводья Артура, Джарвис взял ее за руку и повел к двери в боковой стене. Дверь была заперта, но у него на цепочке был ключ; широко распахнув дверь, Джарвис провел Мэдлин внутрь и закрыл за ними дверь.
На первом этаже было уныло и при всех закрытых дверях совсем темно, так как свет падал только сверху через лестничный проем.
Оглянувшись, Мэдлин увидела подвешенные на блоках четыре лодки разного размера и свисающие сверху шкивы и веревки, а у самых дверей, выходящих к морю, еще две весельные лодки.
— Когда я с вашими братьями выходил в море, мы брали парусную лодку, — сказал Джарвис, заметив ее любопытный взгляд. — Вон ту, с голубым корпусом.
Мэдлин посмотрела на одну из больших лодок, у которой были мачта, сейчас убранная, и паруса.
— Поднимаются здесь. — Джарвис потянул ее за руку к лестнице, которая находилась в одном из задних углов комнаты, и, бросив на Мэдлин быстрый взгляд, пошел вверх. — Эта комната всегда служила своеобразным местом отдыха. Мой отец отделал ее для матери — многие годы она принадлежала ей, была ее местом отдыха.
Поднявшись вслед за ним по лестнице, Мэдлин ступила на отполированные до блеска доски и огляделась с немалым удивлением. Комната оказалась совсем не такой, как она ожидала. Освободив пальцы из руки Джарвиса, она медленно прошлась по комнате и приблизилась к широким окнам, обращенным к морю.
Словно почувствовав ее невысказанный вопрос, Джарвис продолжил:
— Моя мать была художницей-акварелистом. Она любила писать морские пейзажи.
В комнате на полу лежал дорогой ковер, темная дубовая мебель была великолепного качества и отделана со вкусом. Там были как уютные кресла, так и стулья с прямыми спинками и мягкими сиденьями; у стены стоял буфет, на котором лежали небрежно брошенные три книги, словно кто-то принес их в это пристанище, собираясь читать; в углу у смотрящих на море окон был прислонен к стене сложенный деревянный мольберт, покрытый заляпанной красками тканью. В центре комнаты стояла широкая тахта с толстым матрасом и массой подушек, обращенная своим изножьем к окнам. А рядом с ней на столике возвышалась ваза с фруктами и графин с притертой пробкой, наполненный медового цвета вином.
В комнате было чисто, пахло свежестью, и на тщательно отполированных деревянных поверхностях не было ни пятнышка пыли.
Подойдя к окнам, Мэдлин смотрела на волны; было легко понять, почему художница любила это место: свет был ярким и одновременно необычным, меняющимся в зависимости от состояния моря.
— Ваш отец, должно быть, хорошо понимал вашу мать.
— Он ее обожал. Мне было четырнадцать, когда она умерла, — продолжал он, встретившись с Мэдлин взглядом, — поэтому я прекрасно помню их, вижу их вместе, особенно здесь… Мой отец любил Сибил тоже, но это совсем другое. Моя мать была его солнцем, его луной и звездами. И она тоже любила его.
Мэдлин внимательно смотрела на него, и когда Джарвис протянул ей руку и кивком позвал к себе, она, на мгновение задумавшись, медленно подошла к нему.
— Чья теперь эта комната?
Он заключил ее в объятия и, слегка улыбнувшись, заглянул ей в глаза.
— Моя. Никто, кроме меня, сюда не приходит.
Он прижал Мэдлин к себе и, наклонив голову, потерся губами о ее губы, а потом уверенно накрыл их.
А теперь и она. Мэдлин отметила про себя, что он выбрал эту комнату, это особое место, где еще жила — во всяком случае, для него — любовь его родителей, для того, чтобы соблазнить ее.
Это была ее последняя отчетливая мысль перед тем, как его требовательные губы, его руки, сомкнутые вокруг нее и управляющие