Утопленник из Блюгейт-филдс

достаточно часто. Наставник Титуса не очень-то силен в латыни, а мистер Джером знает ее очень хорошо. И к тому же он знает древнегреческий. А еще мистер Холлинс — наставник Титуса — часто болеет простудой. Мы прозвали его «Насморком». — Годфри весьма правдоподобно изобразил хлюпанье носом.
Уэйбурн скривил лицо, недовольный тем, что такому человеку, как полицейский инспектор, занимающему значительно более низкое общественное положение, раскрывают подробности легкомысленных детских проказ.
— А с Титусом мистер Джером также вел себя излишне фамильярно? — спросил Питт, не обращая внимания на Уэйбурна.
Лицо Годфри сжалось.
— Да, сэр. Титус рассказывал мне об этом.
— Вот как? И когда же он вам это сказал?
Мальчик не мигая выдержал его взгляд.
— Вчера вечером, сэр. Я сказал ему, что полиция арестовала мистера Джерома, потому что он сделал с Артуром нечто ужасное. Я пересказал ему то, что говорил вам, о том, как со мной вел себя мистер Джером. И Титус сказал, что и с ним он тоже вел себя так же.
Питт не испытал ни капли удивления — одно лишь серое чувство неизбежности. В конце концов, слабость Джерома проявила себя. Инспектору с самого начала казалось маловероятным, что речь шла о глубоко запрятанной страсти, выплеснувшейся на поверхность без предупреждения. Нет, возможно, уступил ей Джером, поддавшись сиюминутному порыву, но как только он сам признал ее, позволил ей высвободиться в действии, она уже стала неуправляемой. И дальше был лишь вопрос времени, когда какой-нибудь взрослый распознает в ней то, чем она была.
Какая трагическая случайность, что все так быстро переросло в насилие — в убийство. Если хотя бы один из подростков пожаловался своим родителям, главной трагедии удалось бы избежать — Артуру, самому Джерому, его жене.
— Благодарю вас. — Вздохнув, Питт перевел взгляд на Уэйбурна. — Я был бы очень признателен вам, сэр, если бы вы дали мне адрес мистера Суинфорда, чтобы я смог услышать показания самого Титуса. Вы должны понимать, что недостаточно просто пересказать слова свидетеля, кто бы это ни сделал.
Уэйбурн шумно вдохнул, собираясь спорить, но затем вынужден был признать, что это будет бесполезно.
— Если вы настаиваете, — проворчал он.

Титус Суинфорд оказался жизнерадостным мальчуганом чуть постарше Годфри. Он был шире в плечах, веснушчатое лицо не отличалось красотой, но его природная непринужденность сразу же расположила Питта к нему. Встретиться с младшей сестрой Титуса Фанни инспектору не разрешили. А поскольку он не смог бы привести никаких доводов, чтобы оправдать настойчивость, он встретился только с одним мальчиком, в присутствии его отца.
Мортимер Суинфорд сохранял абсолютное спокойствие. Если бы Питт не был достаточно хорошо знаком с правилами света, он, возможно, принял бы любезность за дружелюбие.
— Разумеется, — богатым, звучным голосом согласился он.
Его руки музыканта покоились на спинке обитого гобеленом кресла. Портной, скроивший пиджак, так мастерски знал свое дело, что почти полностью скрыл округлившееся брюшко, распирающее жилет, и раздавшуюся вширь талию. К подобной тщеславности Питт мог относиться только с сочувствием, даже с восхищением. Самому ему не нужно было прятать подобные физические изъяны, но он дорого бы дал, чтобы обладать хотя бы толикой того лоска, той непринужденности, с которой держался Суинфорд, наблюдая за ним.
— Не сомневаюсь, вы ограничитесь лишь тем, что абсолютно необходимо, — продолжал отец Титуса. — Но вы должны собрать достаточно доказательств для суда — и мы это прекрасно понимаем. Титус… — Он сделал сыну выразительный жест рукой. — Титус, правдиво отвечай на все вопросы инспектора Питта. Ничего не скрывай. Сейчас не время для лживой скромности или неуместного чувства преданности. Сплетников никто не любит, но бывает, что человек становится свидетелем преступления, которое не должно остаться безнаказанным. И в таком случае его долг — сказать правду, без страха и без прикрас. Не так ли, инспектор?
— Совершенно верно, — подтвердил Питт с меньшим воодушевлением, чем должен был бы испытывать.
Заявление мистера Суинфорда было прекрасным. Но почему оно прозвучало неискренним — только ли вследствие его апломба, вследствие того, что он полностью владел ситуацией? Суинфорд не производил впечатление человека, который кого-либо боялся или испытывал к кому-либо расположение. И действительно, состояние и родословная обеспечивали ему такое положение, при котором он мог, проявляя лишь чуточку рассудительности, избегать необходимости ублажать окружающих. Ему достаточно было лишь соблюдать общепринятые правила своего общественного