Никак не ожидал Томас Питт обнаружить такую находку в районе Блюгейт-филдс, этой лондонской клоаке. Нет, покойников здесь хватает, и полиция натыкается на них часто. Но на сей раз… В здешнем подземном коллекторе обнаружен утопленник-подросток.
Авторы: Перри Энн
фотографию Артура Уэйбурна. Это тот самый юноша?
Да, это он, вне всякого сомнения.
Известно ли ей, как его звали?
Только его имя — Артур. Именно так несколько раз обращался к нему подсудимый.
Джайлс ничего не мог поделать. Абигайль непоколебимо стояла на своем, и после недолгих попыток защитник вынужден был согласиться с тщетностью своих усилий и отпустил ее.
Вечером в соответствии со строгим соглашением ни Шарлотта, ни Питт не говорили о Джероме и вообще обо всем, что имело отношение к судебному заседанию. Они ужинали молча, погруженные в свои мысли, время от времени многозначительно улыбаясь.
После ужина непринужденная беседа касалась других тем: полученное Шарлоттой письмо от возвратившейся из Лестершира Эмили, в котором пересказывались светские сплетни, описывался чей-то возмутительный флирт, кошмарная вечеринка, ужасное платье соперницы — приятные мелочи повседневной жизни. Эмили побывала на концерте; вышел новый захватывающий роман, очень пикантный. Здоровье бабушки по-прежнему остается неважным; однако, сколько себя помнила Шарлотта, оно всегда было таким. Бабушка наслаждалась своими недугами и намеревалась наслаждаться ими до самого конца.
На третий день в дело вступила защита. Говорить было особенно не о чем. Джером не мог доказать свою невиновность, в противном случае ему не было бы предъявлено обвинение. Он мог только все отрицать, надеясь на то, что, если ему удастся предоставить достаточное количество свидетелей, подтверждающих его безупречное в прошлом поведение, это посеет разумные сомнения.
Сидя на своем обычном месте у прохода, Шарлотта буквально физически ощутила волну жалости и беспомощности, когда мимо нее прошла Эжени Джером, чтобы занять место для дачи показаний. Лишь один раз она подняла голову и улыбнулась мужу. После чего быстро, не дожидаясь увидеть, улыбнется ли он ей в ответ, Эжени отвела взгляд и положила руку на Библию, собираясь принести присягу.
Шарлотта подняла вуаль, чтобы Эжени увидела ее лицо и поняла, что в этой безликой любопытной толпе у нее есть друг.
Зал слушал Эжени Джером в полной тишине. Присутствующие колебались, не в силах определиться, то ли она, как жена такого чудовища, является сообщницей и заслуживает презрения, то ли ее нужно считать самой невинной и несчастной из его жертв и относиться к ней с состраданием. Быть может, все дело было в ее узких плечах, простом платье, в ее белом лице, тихом голосе, в том, как она держала взор опущенным, затем, собравшись с духом, посмотрела на того, кто задавал ей вопросы. Это могло быть что угодно из перечисленного, а может быть, и ничего, просто сиюминутная прихоть толпы. Но вдруг, подобно тому как в какое-то мгновение приливная волна замирает и устремляется назад, Шарлотта почувствовала, что настроение зала изменилось и теперь все присутствующие на стороне Эжени. Они горели состраданием, жаждой стать свидетелями того, как она будет отмщена. Теперь и она также была жертвой.
Однако Эжени была бессильна что-либо сделать. В ту ночь она рано легла спать и не могла сказать, когда ее муж вернулся домой. Нет, она собиралась пойти на концерт вместе с ним, но у нее разболелась голова, и она осталась дома. Да, билеты были куплены заранее, и она очень хотела пойти на концерт. Однако Эжени была вынуждена признать, что не очень любит классическую музыку: она предпочитает баллады, что-нибудь с красивой мелодией и словами.
Говорил ли ей муж, какие произведения исполнялись в тот вечер? Разумеется, говорил, и еще он говорил, что исполнение было великолепным. Может ли она вспомнить, о каких произведениях шла речь? Может. Эжени их перечислила, но разве не была программа концерта напечатана и развешана?
Несчастная Эжени не знала, что сказать. Она ничего не читала.
Лэнд заверил ее в том, что любой мог узнать перечень исполняемых произведений, не побывав на выступлении.
Эжени вышла замуж за Джерома одиннадцать лет назад, и все это время он был ей хорошим мужем, обеспечивал семью. Он был непьющим, трудолюбивым и никогда не давал ей повод жаловаться. Определенно, он ни разу не сказал жене оскорбительного слова, ни разу не поднял на нее руку; он не запрещал ей общаться с подругами и время от времени ходить куда-либо одной. Он никогда не ставил ее в стеснительное положение, заигрывая с другими женщинами, никогда не вел себя неподобающим образом на людях, а наедине не был грубым или придирчивым. И уж, конечно, в супружеских отношениях он никогда не требовал ничего оскорбительного, ничего помимо того, что мужчина вправе ожидать от своей законной супруги.
Но с другой стороны, как указал Лэнд, испытывая что-то похожее на смущение, есть много того, что ей неизвестно.
