Утопленник из Блюгейт-филдс

что Артур мертв и речь идет об убийстве. Судя по всему, замять дело, представить все как несчастный случай не удалось. Под давлением могла бы всплыть безобразная правда об извращенных наклонностях Артура, о его страшной болезни. Поскольку теперь уже ничто не могло ему помочь, лучше было подумать о живых и избавиться от тела так, чтобы оно никогда не было обнаружено.
Переведя дыхание, Шарлотта продолжала:
— Потом, разумеется, когда тело было обнаружено, и ужасная тайна стала известна, нужно было спешно подыскать кого-нибудь, чтобы свалить на него всю вину. Отец знает о ненормальных вкусах Артура, но, возможно, ему не известно, кто впервые приобщил подростка к извращениям, и он отказывается поверить в то, что всему виной его собственная натура. Если оба мальчика — напуганные правдой, признанием в том, что Артур водил их к проституткам, — покажут, что это был Джером, которого они недолюбливают, им поверят, и в этом случае Джером, естественно, морально повинен в смерти Артура — так пусть же его обвинят в этом и буквально. Он заслуживает смерти — пусть его повесят! А к этому времени мальчики уже не смогут отказаться от своих слов. Разве у них хватит духу? Полиция и суд выслушали ложь и поверили ей. Теперь остается только смириться с неизбежным.
Питт сидел, погруженный в раздумья. Шли минуты. Стояла полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием и тихим шипением огня в камине. То, что предлагала Шарлотта, было возможно — вполне возможно — и бесконечно мерзко. И не было никаких фактических свидетельств против этого. Почему он сам не подумал об этом раньше — почему никто не подумал об этом? Не потому ли, что всем было гораздо удобнее свалить вину на Джерома? Обвинить наставника можно было без какого-либо риска для карьеры, даже если по какому-то непредвиденному стечению обстоятельств это в конечном счете так и не удалось бы доказать.
Несомненно, про него, Питта, сказать такое нельзя, правда? Честность просто не позволит ему остановиться на Джероме — только потому, что тот такой напыщенный и вызывает раздражение?
Томас постарался вспомнить все свои встречи с Уэйбурном. Какое впечатление произвел на него этот человек? Было ли в нем хоть что-нибудь, какая-то малейшая тень обмана, необъяснимой скорби или необъяснимого страха?
На память ничего не приходило. Уэйбурн был ошеломлен, потрясен смертью своего сына при таких ужасающих обстоятельствах. Он боялся скандала, который явился бы еще одним тяжелым ударом по семье. Но разве любой другой человек не испытывал бы на его месте те же самые чувства? Определенно, все это было объяснимо и совершенно естественно.
Ну, а юный Годфри? Он произвел впечатление открытости, чистосердечности, насколько только ему позволял страх перед полицейским инспектором. Или же его внешнее простодушие было лишь маской, и за детским невинным лицом с широко раскрытыми глазами скрывался прожженный лжец, не ведающий стыда и, следовательно, чувства вины?
Титус Суинфорд? Питту Титус понравился, и если только он не ошибался, мальчишка был искренне опечален всем ходом событий — это была естественная, искренняя скорбь. Неужели Питт потерял свое умение разбираться в людях, попав в ловушку очевидного и удобного?
Эта мысль разбивала вдребезги его представление о себе. Но соответствовала ли она истине?
Питт отказывался верить в то, что Титус и Годфри были такими испорченными — или, если честно, в то, что они смогли так легко его обмануть. Он ведь умел отличать ложь от правды, это была его работа, его ремесло, и он владел им в совершенстве. Конечно, и он также допускал ошибки — но все-таки крайне редко он бывал настолько слеп, что даже не подозревал правду.
Шарлотта выжидательно смотрела на него.
— Ты не веришь в такое объяснение, ведь так? — спросила она.
— Не знаю, — пробормотал Томас. — Нет… оно кажется мне чересчур натянутым.
— Но в отношении Джерома у тебя нет никаких сомнений?
Питт посмотрел на жену. В последнее время он уже успел забыть, какое удовольствие ему доставляло смотреть на ее лицо, восторгаться плавной линией шеи, вскинутыми вверх крыльями бровей.
— Нет, — просто ответил он. — Сомнения у меня есть.
Шарлотта снова взяла шитье. Нитка выпала из иголки, и она послюнявила кончик, затем вдела ее в ушко.
— В таком случае, полагаю, ты должен еще раз начать все сначала, — сказала она, глядя на иголку. — Осталось еще три недели.

Придя на работу на следующее утро, Питт обнаружил у себя на столе стопку новых дел. В основном это были пустяковые мелочи: кражи, мошенничества, один предполагаемый поджог. Питт распределил эти дела по своим помощникам; одно из преимуществ его высокой должности заключалось в том,