Утопленник из Блюгейт-филдс

морали, Питт, — как и общественного здоровья. Это не наше дело. Гомосексуализм является уголовным преступлением, которое необходимо преследовать по закону, однако у нас для этого недостаточно людей. Чтобы довести дело до суда, нужно ловить мерзавцев с поличным. — Суперинтендант презрительно фыркнул. — Если вам нечем заняться, я найду для вас какую-нибудь работу. Лондон захлестнут преступностью. Выйдите за дверь и следуйте своему чутью — и вы повсюду найдете воров и мерзавцев. — Он снова склонился над лежащими на столе бумагами, показывая Питту, что тот свободен.
Инспектор продолжал стоять на пестром ковре.
— А также Годфри Уэйбурна и Титуса Суинфорда, сэр.
Какое-то мгновение стояла полная тишина, затем Этельстан очень медленно поднял взгляд на Питта. Его лицо побагровело, на носу вздулись жилки цвета перезрелой сливы, которых Томас прежде никогда не замечал.
— Что такое вы говорите? — гневно произнес суперинтендант, раздельно выговаривая каждое слово, будто обращаясь к человеку недалекому.
Питт собрался с духом.
— Я хочу удостовериться в том, что больше никто не страдает этим заболеванием, — повторил он, прибегая к более обтекаемой формулировке. — Не только Фробишер, но и оба подростка.
— Не говорите вздор! — Голос Этельстана повысился, и в нем прозвучали истеричные нотки. — Где, во имя всего святого, такие дети могут подцепить подобную болезнь? Мы имеем дело с порядочными семьями, Питт, а не с обитателями ваших трущоб. Это категорически невозможно. Сама эта мысль является оскорбительной!
— У Артура Уэйбурна был сифилис, — негромко напомнил Питт.
— Ну да, был. — Лицо суперинтенданта налилось кровью. — Этот извращенец, это животное Джером водил его к той проклятой проститутке! Мы это доказали! Дело закрыто, черт побери! А теперь отправляйтесь к своей работе — освободите кабинет и дайте мне тоже заняться делами!
— Сэр, — настаивал Питт, — если Артур был болен сифилисом — а он был им болен, — как нам убедиться в том, что он не заразил своего брата и друга? В этом возрасте мальчишки очень любопытны.
Этельстан уставился на него.
— Возможно, — холодно произнес он. — Но, вне всякого сомнения, их отцы лучше нас знакомы с причудами своих детей, и это определенно их дело. И я просто не могу себе представить, Питт, каким боком это может затрагивать вас!
— Это выставит Артура Уэйбурна в совершенно ином свете, сэр.
— У меня нет никакого желания выставлять его в каком угодно свете! — отрезал суперинтендант. — Дело закрыто!
— Но если у Артура были интимные отношения с другими подростками, это открывает самые разные возможности, — не сдавался Питт. Шагнув вперед, он оперся на стол.
Этельстан отодвинулся от него как можно дальше, откинувшись на спинку кресла.
— Нам… нет… никакого… дела… до нравов… благородных… семейств, Питт. Оставьте их в покое! — Он буквально швырнул инспектору в лицо эти слова. — Вы меня понимаете? Мне нет дела до того, кто кого ублажает в постели, — это все равно никак не влияет на тот факт, что Морис Джером убил Артура Уэйбурна. Только это и имеет для нас значение. Мы выполнили свой долг, и что станется дальше со всеми этими людьми, нас не касается!
— Но что, если у Артура были интимные отношения с этими мальчиками? — Питт стиснул лежащие на столе кулаки, почувствовав, как ногти впиваются в мягкие ткани. — Быть может, Джером тут ни при чем.
— Вздор! Абсолютная чепуха! Разумеется, убийца — Джером, у нас есть доказательства! И не говорите, что мы так и не установили, где он совершил свое преступление. Он мог где угодно снять комнату. Мы это никогда не узнаем, но никто от нас этого и не ждет. Джером гомосексуалист, у него были все основания для того, чтобы убить несчастного юношу. Если бы правда всплыла, его в лучшем случае вышвырнули бы на улицу без рекомендаций, без надежды найти новое место. Для него это был бы конец.
— Но кто говорит, что Джером гомосексуалист? — спросил Питт, вслед за Этельстаном повышая голос.
Суперинтендант широко раскрыл глаза. На верхней губе у него появилась бисеринка пота — затем еще одна.
— Оба мальчика, — хрипло произнес он. Этельстан кашлянул, прочищая горло. — Оба мальчика, — повторил он, — и Альби Фробишер. Три свидетеля. Бог мой, что еще вам нужно? Или вы воображаете, будто это существо выставляло напоказ свои извращенные вкусы?
— Оба мальчика, — повторил Питт. — А что, если они сами были вовлечены в эту связь? Разве тогда они не показали бы именно это? А Альби Фробишер — при любых других обстоятельствах вы положились бы на слово семнадцатилетнего мужчины-проститутки против слова уважаемого, образованного педагога? Положились бы?