Уж эти мне мужчины

швейцарского перочинного ножика, записной книжки в тисненом кожаном переплете и т. д. и т. п.
– Умоляю вас, простите меня, – галантно произнес маркиз по-английски, наклоняясь к девушке, чтобы помочь ей подняться, и в то же время не сводя восхищенного взгляда с ее округлых бедер.
– Ну что вы, это я должна просить прощения! – не менее галантно отозвалась Маша, жестом, изображающим смущение и скромность, одергивая юбку.
Потом, как водится, они дружно принялись собирать с пола рассыпавшееся содержимое сумочки, их глаза и руки встретились…
Внимательно наблюдающий за происходящим через дырку в газете Джокер с трудом подавил желание вскочить с места и набить морду этому наглому иностранцу, столь откровенно заигрывающему с его девушкой. И Маша тоже хороша! В ее взгляде, устремленном на маркиза, было нечто, чего Джокер доселе не замечал по крайней мере по отношению к себе. Это был взгляд влюбленной женщины.
Когда, покончив с уборкой территории, парочка под ручку направилась в ресторан, Джокер яростно швырнул газету в мусорную корзину.
– Надо же быть таким дураком! – пробормотал он. – Я собственными руками затянул петлю на своей шее! Да и как мне раньше не пришло это в голову! Какого черта Маше мухлевать в карты ради полунищего бывшего зэка, когда она может захомутать настоящего иностранного маркиза! Чем я думал, затевая эту дурацкую аферу?
Заметив заинтересованный взгляд портье, Джокер встал с кресла и вышел на улицу. Настроение у него было убийственным.
Маркиз удивлялся сам себе. Через его руки прошло столько женщин, начиная от актрис и моделей и заканчивая богатыми аристократками, что он потерял веру в то, что какая-либо представительница прекрасного пола сможет заставить его ощутить новые, неведомые доселе чувства. И в то же время эта русская аборигенка, говорящая на ломаном английском, несомненно, красивая, но не так чтобы слишком, казалась ему давней знакомой, близким существом, в чертах которого он отыскивал самого себя.
С Машей происходило то же самое. Куда-то испарилась ее застарелая и уже ставшая хронической ненависть к мужчинам. Испанский маркиз внушал ей чувство покоя и безопасности, почему-то ассоциирующееся у Маши со счастливым детством, хотя на самом деле ее детство трудно было назвать счастливым.
Закончив завтрак, Альберто и Арлин, взявшись за руки, отправились гулять по городу. Они были настолько поглощены друг другом, что даже не заметили пожираемого ревностью Джокера, преследующего их чуть ли не по пятам.
Костолом тоже занимался преследованием, правда, на сей раз служащей аэровокзала. Нелетная погода кончилась, полосу расчистили, и наконец он ступил на московскую, вернее, на подмосковную землю Домодедовского аэропорта.
Хотя наиболее логичным для Маши было бы затеряться в Москве, интуиция подсказывала Гарику, что это не так, а интуиции Костолом доверял. Арлин слишком долго морозилась в Сибири, чтобы месить сапогами грязный столичный снежок. Нет, она должна была направиться дальше – на юг.
Но получить информацию в московских аэропортах было гораздо труднее, чем в Красноярске или Ханты-Мансийске. Гарик решил идти напролом.
Купив букет розовых гладиолусов, он подошел к одетой в униформу женщине лет сорока, которая, по его расчетам, недавно закончила смену и которую он видел в офисе администрации. Выбрал он эту женщину также по интуиции. Специфический блеск ее глаз и преувеличенная яркость макияжа свидетельствовали о том, что в течение чересчур долгого времени дама была лишена прелестей мужского общества.
Костолом не ошибся.
Фаина Александровна Блявкина отреагировала на него, как молодой волкодав на течную суку. Костолом, втайне надеявшийся получить интересующую его информацию в обмен на сотню-другую баксов, затосковал, когда Фаина Александровна, пригласив его в расположенную недалеко от аэропорта свою холостяцкую квартиру, мощным толчком опрокинула его на кровать и, взгромоздившись сверху, обнажила костлявую грудь.
– Простите меня! Я немного волнуюсь. Все это так неожиданно, – пробормотал Костолом. – Я надеялся, что мы для начала хотя бы познакомимся, поговорим.
– Страсти не нужны слова. Страсть объясняется делами, – вдохновенно продекламировала Фаина Александровна, через голову стягивая юбку.
Костолом закрыл глаза. С ним случилось то, что хотя бы раз в жизни случается с каждым мужчиной.
– Боюсь, я не готов делом доказать свою страсть, – покрываясь потом от ужаса и стыда, произнес он, прикидывая, что, пожалуй, было бы лучше дать взятку главному кассиру.
– Не беспокойся, мой пупсик, – проворковала Фаина Александровна. – Я же работаю в аэропорту.