Ужас приходит в полнолуние

ребята стояли либо на фоне нашей усадьбы, либо внутри нее. Лица, лица, лица: в основном мальчишки — судя по их одежде и чему-то еще, на первый взгляд неуловимому, снимки эти были как минимум пятнадцатилетней давности. Конец семидесятых или начало восьмидесятых. На некоторых снимках присутствовал дед. На двух я разглядела дядю Ваню Пахомова. Покойного дядю Ваню. Ныне тоже покойного дяди Игоря Шаповалова на снимках не было.
— И что же тут такого особенного? — спросила я, поднимая голову. — Фотографии как фотографии. Любительские. Не очень качественные. Ты снимал?
— Не во мне дело, — отмахнулся дед. — Ты поняла, кто здесь снят?
— Конечно. Твои дети.
За глаза, в домашней обстановке дед всегда называл своих воспитанников «мои дети». Или, когда пребывал в особо благодушном настроении, «мои детишки».
— Правильно. И почему же я их разглядываю, как ты верно подметила, уже второй день?
Я недоуменно подняла брови:
— Убей, не знаю.
— А ты подумай, подумай, Станислава. Пошевели как следует серым веществом. Не забудь учесть события последних суток и мои вчерашние слова.
И тут меня осенило!
Мысль эта была настолько неожиданна, настолько невероятна, что я даже чуть не вскрикнула от удивления. Я посмотрела на деда.
— Ты хочешь сказать, дед, что кто-то… — я ткнула пальцем в первый попавшийся снимок, — кто-то из твоих детишек вырос и теперь…
— Ответ правильный.
Вид у деда был донельзя довольный. Как будто он сделал открытие, достойное Нобелевской премии, а не догадался, что его бывший воспитанник развлекается кровавыми расчлененками в нашем тихом академпоселке.
— И ты понял, кто именно из них это сделал?! — чуть не заорала я, подпрыгивая на месте от возбуждения.
— Увы, нет.
— А что ты еще узнал?
Дед вытащил из папиросницы новую папиросу. Спокойно прикурил от настольной серебряной зажигалки в форме бочонка. Настенные часы захрипели, разродились негромкой короткой мелодией и стали мерно отбивать время. Три часа пополудни. Я терпеливо молчала, зная по собственному опыту: деда лучше не торопить. Если он захочет, то сам рано или поздно все выложит. А не соизволит захотеть — не заставишь никакими силами. Так оно и сейчас вышло: он захотел.
— Учти, что это всего лишь мои умозаключения. Построенные, можно сказать, на песке… — сказал дед.
— Дед, не тяни! — взмолилась я.
— Видишь этого мальчика на фотографии? Который стоит слева? — спросил он, пододвигая ко мне один из снимков.
На небольшой фотографии стояли в обнимку двое мальчишек лет двенадцати-тринадцати. Оба в коротких, по колено, штанах на лямках и одинаковых белых майках. Загорелые, худые. Тот, что слева, был чуть потемнее и пониже ростом.
— Да, вижу.
— Когда-то, давным-давно, у меня вышла не совсем приятная история с одним из моих воспитанников. Круглым сиротой. Именно с этим, который на фотографии стоит слева. Рядом со своим братом. История малопонятная, трагическая и во многом случайная…
Так начал дед свой рассказ.
И я, затаив дыхание, услышала из первых уст историю про трагедию, которая случилась давным-давно на севере Урала, про двух братьев-сирот, про маленького волчонка и его смерть и про таинственное исчезновение одного из мальчиков. А закончил дед свое повествование вот какими словами:
— В том, что Филипп бесследно пропал, есть, разумеется, и моя вина…
— Какая такая вина? Ты-то здесь при чем? — бурно запротестовала я.
— А при том, что прикончить звереныша приказал не кто иной, как твой покорный слуга. И еще: ведь пристрелил волчонка Иван Пахомыч Пахомов. Который позавчера был зверски убит неизвестным преступником. Вот такие дела, Станислава…
Я невольно ужаснулась:
— Так ты думаешь, что он вернулся сюда? И стал мстить?
Дед молча кивнул.
— Спустя столько лет? Из-за обычного волчонка?! Но, дед, это же просто ни в какие ворота не лезет! Ведь для этого надо быть… — я запнулась в поисках подходящего определения, — ненормальным маньяком! Параноиком!
— А кто, по-твоему, как не параноик, мог таким зверским способом убить Ивана Пахомыча? А потом и Шаповалова?
— Ну хорошо, — сказала я. — Предположим, ты прав в своих рассуждениях. Он вырос, озверел окончательно и вернулся, чтобы убить дядю Ваню. Но при чем здесь Верин отец? Он-то чем перед ним провинился?
— Не знаю.
— А ты нашему дуболому про свои догадки рассказал?
— Кому-кому?
— Ну, этому майору, Терехину?
— Конечно же нет. Эта версия, если, конечно, она претендует на право называться таковой, пришла мне в голову только сегодня. Поздно ночью. Но сама понимаешь — все это мои голые