Ужас приходит в полнолуние

нам эпоху Макаренко, педологов, перехода к коллективизации и активной непримиримой борьбе за трудовое перевоспитание и равноправие полов.
Впоследствии, в конце двадцатых — начале тридцатых на месте вымершей деревеньки Алпатово, находившейся рядом с имением, стали строить дачи. Удобно — в двух шагах железная дорога и станция. Здесь же, сразу после Отечественной войны, по какому-то именному указу правительства большие, в гектар-два участки, отдали действительным членам и членкорам Академии наук, а также самым ее ответственным сотрудникам. Дачи стали расти как грибы: деревянные и каменные, одноэтажные домики и трехэтажные особняки в псевдорусском стиле, с башенками, баухаузовские строгие кирпично-оштукатуренные шале и рубленые домищи. И к тому времени, когда братья попали в детдом, деревенско-дачное захолустное селение превратилось в большой, хорошо спланированный академический поселок. Был здесь и небольшой кинотеатр, он же клуб, и несколько магазинов, и кафе. Поселок практически слился со старыми, еще довоенной постройки дачами и частными домами, расположенными возле железнодорожной станции.
А за железнодорожным полотном, всегда обособленно от дач академиков, существовал маленький райцентр, даже не городок, а — что называется — поселок городского типа. После войны он разросся и превратился в небольшой город, кучкующийся вокруг свежепостроенного завода. Завод выпускал какую-то непонятную, скорее всего оборонную продукцию.
И райцентр, и дачный академпоселок, и станция железной дороги назывались одинаково — Алпатово. Но разница между ними была колоссальная.
А еще дальше, за последними дачами поселка, за старинным имением, на многие десятки километров тянулись девственные леса огромного охотхозяйства. Леса эти обступили со всех сторон и дачный поселок, и райцентр, и железнодорожную станцию, отчасти объединяя их в одно целое.
Впрочем, интересы и жизнь академпоселка и райцентра никогда, или почти никогда, не пересекались. Райцентр был почти сплошь застроен старыми домишками, и лишь кое-где торчали обшарпанные блочные пятиэтажки. В почтенном же академическом поселке добротные двух-трехэтажные дачи, многие из которых были выстроены руками немецких военнопленных, скромно прятались за высокими зелеными заборами в глубине поросших вековыми соснами огромных участков. В них шла своя, чинная, по-старомосковски неторопливая жизнь.
Иметь дачу в Алпатово было на Москве весьма и весьма престижно — до него было всего каких-то тридцать пять километров от кольцевой дороги. Полчаса езды на персональном «ЗИМе» или — в более поздние времена — на отливающей черным лаком «Волге».
Итак, машина с братьями подъехала к вытертым гранитным ступеням парадного крыльца и остановилась, устало присев на изношенных амортизаторах. По бокам крыльцо стерегли два мраморных льва. Морды у зверюг были изрядно потрачены временем, что придавало каменным стражам жалостное и даже слегка обиженное выражение. Высокие двустворчатые двери были распахнуты настежь. Но в открытых окнах и возле дома — никого: ни детей, ни взрослых.
Шофер протяжно посигналил.
Послышались шаркающие шаги, и на крыльце, приставив руку ко лбу козырьком (солнце светило как раз в сторону входа), появилась пожилая худенькая женщина в аккуратном белом халате и такой же белой шапочке на седоватых волосах. Она увидела машину, лица братьев за стеклом и тут же, всплеснув руками, не дав сказать вылезающей из машины сопровождающей ни слова, воскликнула:
— Приехали! Ну, слава Богу, добрались! А то мы уж совсем заждались.
Она повернулась и закричала в глубь здания:
— Николай Сергеич, Николай Сергеич!..
— Иду, иду, милейшая Наталья Алексеевна! — отозвался из темной глубины дома звучный, веселый, хорошо поставленный баритон.
Кудрявая тетка, наконец, сползла с сиденья, открыла заднюю дверь «Волги» и выудила Кирилла и Филиппа из душного брюха пикапа. Братья, по-прежнему крепко держась за руки, остановились возле нижней ступени и, задрав головы, уставились на черный дверной проем, скрывающий таинственного обладателя звучного баритона.
— Это директор наш, товарищ Бутурлин, — пояснила Наталья Алексеевна сопровождающей.
— Да-да, — быстро откликнулась та. — Я его знаю. Умнейший, образованнейший человек наш товарищ Бутурлин.
Братья молчали.
Судя по четким шагам и громко, без слов напеваемой арии из «Лоэнгрина», товарищ Бутурлин приближался.
Звонкое «ту-ру-ру» приблизилось, скрипнули половицы паркета, и на пороге дома появился нестарый еще, лет пятидесяти высокий человек. На нем была светло-синяя рубашка, аккуратно заправленная