Ужас приходит в полнолуние

карась снова пойдет? Он, карась, такой — то густо, то пусто. Надо немедля брать его, пока он сам к тебе в руки лезет, а то потом и рыбьего хвоста из сетки не вытянешь. Я присел на мокрое сиденье. Лицо стало совсем мокрым от тумана. Я натянул на голову капюшон брезентухи.
Ждать так ждать. Что-что, а уж это я умею.

Я смотрел на пожелтевшие от времени страницы своего дневника и ясно видел, как двое загорелых мальчишек, один посветлее, другой потемнее, в трусиках и майках, стоят около небольшой вольеры, забранной частой металлической сеткой.
А в вольере неподвижно замер в дальнем темном углу маленький, угрюмо насупившийся волчонок.
Светловолосый мальчишка — тот, что повыше, — что-то оживленно и настойчиво говорит второму, темноволосому — своему брату, а сам возбужденно размахивает руками, притопывая от нетерпения. Но тот молча, спокойно смотрит на него и наконец отрицательно качает головой.
Потом темноволосый — Филипп — все так же молча берет миску с нарубленным мясом, отмахнувшись от брата, открывает дверцу вольеры и лезет внутрь. Спокойно подходит к волчонку и ставит миску перед его мордой: присев на корточки, гладит его по загривку — совершенно не боясь. Волчонок, словно услышав команду, тут же начинает жадно пожирать мясо. И тогда Кирилл что-то резко говорит брату, поворачивается и стремительно убегает прочь.
Да-а-а…
Что же потом произошло с этим маленьким темноволосым мальчиком, убежавшим из детдома?
От Филиппа Лебедева мысли мои перескочили к его брату Кириллу, а потом — к Ване Пахомову, которого похоронили сегодня днем. Народу собралось на редкость много — оказывается, Ваню знали и помнили многие. Скажу прямо — когда я стоял на кладбище рядом со свежевырытой могилой, меня посещали отнюдь не радостные мысли. Ведь недалек день, когда и меня положат там же, на тихом алпатовском кладбище, в тени березок, рядом с Машенькой.
Я невольно хмыкнул и постарался выкинуть из головы эти нерадостные мысли.
Приглушенно — я всегда на ночь уменьшаю громкость — зазвонил телефон. Я посмотрел на часы: без двадцати час ночи. Кто еще, кроме любимой внучки, мог набраться наглости и позвонить мне в столь поздний час?
Я взял трубку. Естественно, это была Станислава.
— Не спишь, дед? — бодро осведомилась она.
— Не сплю, — подтвердил я. — А ты почему полуночничаешь?
Но, вместо того чтобы ответить ясно и правдиво, она принялась хныкать и жаловаться на мать, на духоту и бессонницу. Так она мямлила, пока я не прервал ее:
— Хватить ныть. Что ты хотела мне сообщить?
Она помолчала и уже другим голосом, в котором слышалась с трудом сдерживаемая злость, сказала:
— Ты видел, что в поселке делается?
— Видел.
— Все как рехнулись — бегут сломя голову в Москву.
— Каждый имеет право выбора, — возразил я.
— Они тоже решили смыться, — заявила моя внучка.
«Они» означало: мой сын и невестка. Ну что ж, это не было таким уж плохим решением проблемы. Наверное, так будет даже лучше — уедут от греха подальше, пока все не встанет на свои места.
Так я и сказал Станиславе.
— Но они хотят и меня с собой в Москву забрать! А я не собираюсь бросать тебя здесь одного. Пусть и не надеются! Я уже совершеннолетняя и сама могу за себя отвечать! — заявила моя внучка. И снова затараторила про то, что ни за что без меня не уедет в город.
Все это, конечно, приятно — трогательная забота о старом немощном человеке, но в конце концов я отнюдь не беспомощен и в случае чего сумею сам за себя постоять. О чем и напомнил Станиславе, прервав ее на полуслове.
Мы еще минут пять попикировались, прежде чем она успокоилась и мы попрощались. Но она взяла с меня слово, что завтра я поговорю с ее родителями. И постараюсь их уговорить оставить ее со мной.
Чего, честно говоря, делать мне совсем не хотелось.
Я повесил трубку и снова взялся за дневник. Но читал не более минуты. Я так и замер с дневником в руках, уловив некое непонятное движение воздуха. Словно он коротко всколыхнулся и тут же снова застыл.
Но этого не могло быть.
Потому что стояла очень тихая, безветренная ночь. Ветки деревьев в саду неподвижно застыли, ни один лист не шевелился. Краем глаза я видел: раздвинутые занавески на открытом окне тоже висят неподвижно.
И тут я увидел, как в саду между стволов деревьев промелькнула какая-то непонятная тень.
Сердце у меня заколотилось как бешеное. Не вставая с кресла, я отложил в сторону старую тетрадь в коленкоровом переплете — мои директорские дневники пятнадцатилетней давности — и медленно, очень медленно