Ужас приходит в полнолуние

Саша, уступая мне дорогу к высокой двустворчатой двери. Обе половинки ее были открыты, возле двери стоял милиционер с автоматом.
За дверью оказалась светлая и большая, я бы сказал даже огромная, пятиугольная комната с эркером. В эркере от пола до потолка — широкие окна, забранные в частый переплет, закрытые, задернутые белыми полупрозрачными шторами. Тот факт, что окна закрыты изнутри, я сразу для себя отметил. В отличие от других комнат особняка, еще пустующих, эта была уже частично обставлена дорогой импортной мебелью — громадный письменный стол с непременными причиндалами — компьютер, принтер, факс и еще какие-то хитрые агрегаты; шкафы вдоль стен, уставленные папками и книгами, застеленный (но постель не тронута — было ясно, как божий день, что он так и не успел лечь) кожаный диван и несколько низких кожаных кресел возле большого журнального столика, на котором горела лампа и скукожились от жары остатки вчерашнего ужина. И ужинал он явно в одиночестве: на столике был один прибор, возле бутылок с минералкой стоял единственный высокий хрустальный бокал. Бокал как раз в эту минуту аккуратно взял рукой в резиновой перчатке и стал внимательно рассматривать на свет Коля Бабочкин. Пальчики ищет. Ладушки, ладушки. Насчет пальчиков я потом у него поинтересуюсь, сначала надо со жмуром разобраться.
Чуть в стороне от Коли спокойно покуривал неизменный доктор Вардунас.
— С очередным покойничком тебя, Петрович, — сказал он, нахально ухмыльнувшись. — И снова в бой, покой нам только снится?
— Что это за комната? — спросил я у Саши Поливалова, не обращая внимания на ехидную реплику доктора — сейчас я был зол на весь белый свет и мне было не до его черного юмора. Поливалов замялся — явно не знал. На мой вопрос ответил Михайлишин:
— Здесь должен был быть его кабинет.
— А ты почем знаешь? — покосился я на Антона.
— Он сам мне как-то рассказывал, когда я к нему заглянул, — кивнул старлей на тело, ничком лежащее посреди комнаты на покрытом лаком темно-коричневом дубовом паркете. Контуры трупа уже были обведены мелом.
Я присел на корточки, не дотрагиваясь до него.
Так вот как и где, оказывается, закончил свой земной путь меценат, бизнесмен и миллионер Виктор Иванович Гуртовой — в кабинете собственного загородного клуба, валяясь, как падаль, на полу. Такие вот пироги…
На покойном был слегка помятый светло-бежевый летний костюм и легкие туфли. Значит, лечь спать бедняга не успел. Только поужинал, как на тебе — пора отправляться на свидание со Всевышним.
— Переверните, — скомандовал я Поливалову.
Он осторожно перевалил уже основательно окостеневшее тело на спину и снова отступил в сторону. На белой рубашке Гуртового почти не было следов крови. Она только чуть-чуть виднелась вокруг рукоятки ножа и уже засохла. Карие глаза Гуртового были широко раскрыты, окровавленный рот перекошен, кончик языка прикушен зубами, а на лице застыло выражение такого неимоверного ужаса, что мне даже стало слегка не по себе.
В области сердца у него торчал нож, судя по всему — кухонный. Нож был вогнан в тело по самую рукоятку. Больше следов ударов я не заметил. Теперь понятно, почему крови почти нет — убийца засадил перо по рукоять, но не выдернул. Поэтому кровь не потекла; так обычно и бывает, ничего странного. Непонятно другое — он оставил орудие убийства. Что, в перчатках работал? И не боялся наследить? Ну-ну… Это он погорячился.
— Скорее всего, он убил его одним-единственным ударом, прямо в сердце, — услышал я за спиной голос Поливалова. — Сильный, гад, чего и говорить.
Надо же, Пинкертон. Это и ежику понятно, что в сердце. Тем более что руки у Гуртового были чистые, без крови и порезов. Значит, даже не успел среагировать на удар, бедняга. Я никогда не относился к Гуртовому с симпатией, но в этот момент мне даже стало его на секунду жалко: будь ты хоть сто раз миллионер, а смерть, она не выбирает. Подкрадется, бац — и готово. Впрочем, здесь вряд ли кто-то подкрадывался: все говорило о том, что Гуртовой наверняка знал убийцу и не побоялся подпустить его к себе. К нему никто не смог бы подойти неслышно — паркет в комнате сильно скрипел, еще не успел улежаться. Это я отметил, едва сюда вошел. И Гуртовой обязательно услышал бы скрип — ведь он явно еще не спал. Да и видимых следов борьбы не было: все в комнате стояло на своих местах, ничего не было разбито или перевернуто. Значит, это был его знакомый. Но кто?..
— Близко он его подпустил, — пробурчал я.
— Значит, Гуртового прикончил кто-то, кого он хорошо знал. Потому и подпустил, да и следов борьбы нет, — подхватил Саша Поливалов.
Я снизу вверх зыркнул на него, он видно врубился, что я и сам уже об этом догадался, и зачастил:
— Тут