Ужас приходит в полнолуние

А чегой-то он весь в кровище? Неужто убил Вовка кого?
— Знать ничего не знаю, падлы! Ну и что из того, что перо мое? Не пришьете мокруху, менты поганые! Ничего вам не скажу, суки!!! — завизжал, задергался на стуле Головкин, и оперативник, уже не церемонясь, удушающим приемом сдавил ему шею. Головня захрипел, рожа его покраснела.
— Тихо, милок, тихо, — удовлетворенно проворчал Волкодав и, отдуваясь, поднялся со стула. — Споешь ты мне сладкую песенку, споешь, никуда не денешься.

Впереди в утренней серости и тумане плыл осинник, гулко отдавались среди деревьев чьи-то далекие голоса. Я стоял на открытом месте, поросшем высокой, застывшей в безветрии травой. Я стоял неподвижно, не прячась, смотрел на осинник и чего-то ждал. Я был безоружен.
Это существо появилось бесшумно, откуда-то из тумана: выросло как из-под земли и остановилось чуть сбоку.
Но я словно оцепенел: никак не отреагировал на его появление, даже не повернул головы и все так же смотрел вперед. Сердце бешено колотилось в груди.
Это лохматое уродливое существо с вытянутым вперед зубастым рылом напоминало гигантского то ли волка, то ли обезьяну и вроде бы выбежало из тумана на четвереньках. Но потом неторопливо выпрямилось, и узкие ярко-красные глаза оказались на уровне моих глаз — боковым зрением я видел это.
Огромная мохнатая лапа плавно поднялась, блеснули странно изогнутые, длинные и тонкие когти, похожие на хирургические инструменты, и эта лапа мягко легла на мое правое плечо. Я, по-прежнему не двигаясь с места, повернул голову и увидел, как медленно погружаются в мое тело эти острые ножи, как на куртке проступают темные пятна крови, но боли я почему-то не чувствовал. Так мы и стояли рядом друг с другом.
Не выдержав, я повернул голову. На морде существа появилось нечто вроде улыбки: темно-коричневые узкие губы раздвинулись, обнажив белоснежные кривые клыки.
— И что дальше? — тихо спросил я его, по-прежнему не ощущая боли и надеясь, что все это — только сон.
— Жив — и слава богу, — ответило оно.
И только тогда я по-настоящему проснулся.
Сердце действительно стучало так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Я приоткрыл глаза. Яркое утреннее солнце пробивалось сквозь щелку в шторах. Я повернул голову.
Стаси рядом не было. Я лежал в постели один, мокрый от пота и по грудь — к счастью — укрытый одеялом. Почему к счастью? Да потому, что в дверях комнаты стоял как всегда тщательно и элегантно одетый Николай Сергеевич и внимательно, без улыбки смотрел на меня. Словно хотел сказать что-то очень важное.
— Что-что? — спросил я, все еще окончательно не придя в себя.
— Жив — и слава богу, — сказал он.
Я сел на постели и осторожно потрогал затылок. Повязка чуть сползла на лоб. Голова почти не болела, и чувствовал я себя вполне прилично. Единственное неприятное ощущение — затекла правая рука, которую я отлежал во сне.
— Станислава мне рассказала только, как и где нашла тебя, — чуть помедлив, сказал старик. — Ну, а остальное ты поведаешь после завтрака. Сам встать сможешь?
— Конечно, — кивнул я.
— Тогда поднимайся. Мы ждем внизу.
Он вышел, прикрыв за собой дверь. Я огляделся. На стуле возле кровати лежала моя аккуратно сложенная одежда.
Я сполз с кровати, стараясь все же не делать слишком резких движений, и стал одеваться.

По пути из ванной в столовую я посмотрел в зеркало: тот еще у меня был видок — перевязанная голова, слегка подплывший левый глаз — видно, ударился, когда грохнулся, получив по башке.
Старик и Стася уже сидели в столовой за большим овальным столом, накрытым крахмальной скатертью; в распахнутые окна врывалось солнце, на скатерти были расставлены приборы, попыхивал парком электросамовар. Меня ждал завтрак по полной программе, более чем обильный, а они только пили кофе. В ответ на мой недоуменный взгляд Стася, улыбнувшись, сказала, что они завтракали уже часа три тому назад. Я посмотрел на настенные часы — половина двенадцатого. Действительно, дело шло к обеду.
Я сначала было подумал, что кусок в горло не полезет — голова побаливала, да и смущался я слегка после нашего с ней утреннего свидания в моей комнате. Но едва уселся за стол, как почувствовал зверский голод и принялся сметать все подряд — и яичницу с колбасой, и бутерброды, и салат. Стася только успевала подкладывать мне в тарелку.
Во время завтрака мы не обсуждали мои ночные похождения — как я понял, старик не хотел выяснять все при внучке. Мы вообще почти не разговаривали. Так, перебрасывались дежурными фразами. Да и не хотелось мне при Стасе