Ужас приходит в полнолуние

по-птичьи хрупкими косточками, съел ее — всю, почти без остатка, не доев только тоненький хвостик и кончики лапок с коготками. Он почему-то никогда не доедал до конца полевок и других мелких животных, которых ловил во время своих ночных вылазок. Почему — он не знал. Просто ЭТО велело делать ему именно так, а не иначе.
Он вытер тыльной стороной ладони окровавленный рот, по-звериному гибко поднялся на ноги и снова побежал по ночному лесу. Он неутомимо бегал до самого рассвета. После купания в росе тело его было переполнено бодрящей прохладой и хотело еще и еще лететь наперегонки с самим собой по лесной чаще. Но, увы, пора было возвращаться, пока в детском доме никто не обнаружил его отсутствия. Такое нарушение режима могло повлечь за собой весьма неприятное наказание. И поэтому он, повинуясь безошибочному инстинкту, развернулся и побежал обратно. Быстро нашел старую ель и достал из-под хвороста одежду. Оделся и бесшумно побежал к усадьбе.
Тем же путем, что и уходил, он неслышно проскользнул в окно, закрыл за собой фрамуги и, через пару минут оказавшись под простыней в постели, вытянулся и замер. Его отсутствия, как всегда, никто не заметил. Он лежал с открытыми глазами. Сила и странное томление не утихли в его тринадцатилетнем теле, они переполняли все его естество и особенно мучительно пульсировали в самом низу живота.
Уже почти встало солнце, когда он наконец свернулся калачиком, спрятал голову под подушку и прикрыл слегка утомленные ночным бдением глаза.
И тогда ему снова приснился сон. Другой.
Он лежал, свернувшись в клубочек, на продавленном кожаном диване в кабинете Бутурлина, смежив веки и делая вид, что крепко спит. А сам чего-то настороженно ждал. Николая Сергеевича в кабинете не было. И дождался. Клыкастая кабанья голова отделилась от стены и стала бесшумно опускаться к полу. Мертвые оловянные глаза ожили, злобно засверкали, залязгали длинные ножи-клыки, и голова неотвратимо двинулась к нему. Он замер на диване, не в силах от ужаса двинуться с места. Но вдруг за окном кабинета раздались громкие веселые голоса, и кабанья голова куда-то исчезла, на пороге кабинета появился сам Николай Сергеевич и, хитро улыбаясь из-под полоски пшеничных усов, ясным звонким голосом сказал ему:

— Ну-с, хватит, хватит притворяться. Ты ведь уже не спишь, Филипп! Вставай.
Он проснулся.
За окном действительно раздавался громкий картавый речитатив. Это строгая кастелянша Фаина Абрамовна за какую-то провинность отчитывала толстого дворника Рината. Тот что-то вяло бубнил в ответ: в его голосе слышались смиренно-виноватые интонации. А над кроватью нависал Николай Сергеевич и говорил:
— Мальчики — Филипп, Кирилл, Вадим, — подъем! Быстро заправляйте постели, умывайтесь и на зарядку! А то Иван Пахомыч так и уедет назад, не позавтракав с нами. А ведь он к нам сегодня с подарком.
— С каким подарком? — быстро спросил севший рядом с ним на постели брат Кирилл.
— Увидите, — хитро улыбнулся Николай Сергеевич. — Подъем, мальчики, подъем!

В этот раз Филипп быстрее всех управился с поднадоевшей рисовой кашей, обжигаясь, выпил какао, смолотил бутерброд с сыром и, ерзая на стуле, изнывал от нетерпения, дожидаясь, пока все остальные ребята закончат завтракать. Наконец его мучения кончились.
Счастье еще, что сегодня не он дежурил по столовой. Поэтому вместе с остальными воспитанниками он почти бегом направился вслед за Иваном Пахомовичем и Николаем Сергеевичем на задний двор детдома, к бывшим барским конюшням, где теперь в краснокирпичных закутках располагались разнообразные хозяйственные службы.
Он шел смотреть таинственный подарок Пахомыча.
Не торопясь, добродушным ворчанием усмиряя нетерпение ребятни, Пахомыч подвел их к небольшой вольере, в которой до недавнего времени содержали десяток кур. Подвел и остановился, с улыбкой наблюдая за враз завопившими от восторга детьми. Один лишь Филипп не закричал. Он буквально потерял дар речи, он онемел, глядя из-за плеча брата на пахомычев подарок. Филипп не верил своим глазам.
Потому что Пахомычев подарок оказался совсем маленьким — месяцев трех-четырех от роду — волчонком. Рожденный для свободной жизни и неутомимой охоты, волчонок крепко и гордо стоял на толстых лапах в центре вольеры. Он не рычал, не скалил зубы и на первый взгляд особенно даже не реагировал на горластых двуногих. Только прижатые к затылку острые ушки выдавали его внутреннее напряжение. Напряжение, но не страх. Волчонок не знал страха смерти, поскольку сам был ее маленькой, но неотъемлемой частицей.