Ужас приходит в полнолуние

сигаретницу ко мне:
— Угощайтесь. Я сам их набиваю.
— Спасибо, Николай Сергеич. Я привык к своим, — вежливо ответил я, доставая из кармана пиджака пачку «Мальборо» и закуривая. Потом я осторожно взял с блюдца фарфоровую чашечку с кофе и сделал глоток. Кофе был превосходный.
— Внимательно вас слушаю, — сказал Бутурлин.
— Вы дружили с убитым? — спросил я.
— Это сильно сказано, Петр Петрович. Скорее, мы были хорошими знакомыми, можно сказать, приятелями, — подумав, ответил Бутурлин. — В бытность мою директором детского дома Пахомов, который всю жизнь проработал егерем в нашем охотхозяйстве, частенько наведывался к нам. Человек он был одинокий, бездетный. Но тем не менее — добрейшая душа и сделал для моих воспитанников много хорошего. Он прекрасно знал и понимал лес. И зверя тоже. Вы понимаете, что я имею в виду?
Я молча кивнул.
— Я, как вам, наверное, уже доложили, не чужд охотничьей страсти, — неторопливо продолжил Бутурлин. — Но на крупного зверя никогда не ходил с партнерами. Только один на один. Пахомов это понимал. Он был настоящим егерем и охотником. Когда я брал у него лицензию, он даже не спрашивал, в каком месте я собираюсь охотиться. А вот на уток мы частенько вместе выезжали…
Он замолчал. Видать, воспоминаниям предался. Мне же было нужно совсем другое.
— Пахомов долгое время работал егерем. И у него наверняка были стычки с браконьерами, — сказал я, прерывая затянувшуюся паузу. — Вы не знаете, кто-нибудь был серьезно обижен на Пахомова?
— Обижен? — Бутурлин ненадолго задумался. — Он мне ничего подобного не рассказывал. Хотя вполне допускаю, что стычки, как вы изволили выразиться, вполне могли быть. Покойный был мастером в своем деле. А помимо профессионализма — честным и принципиальным человеком.
— В каком смысле?
— Я знаю — и не только с его слов, — что у него несколько раз возникали крупные конфликты с хозяевами района и области. Вы же представляете себе, что начинало происходить в любом, не только нашем охотхозяйстве, когда туда при прежнем режиме наезжали пострелять, причем пострелять во все подряд, партийные бонзы?
Это был вопрос.
— Думаю, что представляю, — уклончиво сказал я.
— Впрочем, я не уверен, что при нынешних властях ситуация кардинально изменилась, — не обращая внимания на мой тон, продолжил Бутурлин. — Так вот, Пахомов, насколько мне известно, протестовал, писал о подобных случаях и в райком партии, и в обком, в первопрестольную. Потом были какие-то комиссии, что-то там выяснялось, принимали меры. Но страдал от этого только сам Пахомов. Впрочем, вам все это лучше смотреть по документам, которые могли сохраниться. А местные браконьеры… Не знаю.
— Были заявления Пахомова в милицию? — спросил я.
— Тоже не знаю. Где можно найти эти документы, если они, конечно, существуют, понятия имею. Мне кажется, это уж ваше дело — искать.
— Найдем, — сказал я, отпивая кофе и глядя Бутурлину прямо в глаза. — Обязательно найдем, Николай Сергеич.
Мои слова повисли в воздухе. Если Бутурлин и услышал в них намек (а намек был), то внешне никак на это не отреагировал. Во всяком случае, выражение его лица осталось по-прежнему доброжелательно-отстраненным. Я не сводил с него глаз. С улицы доносилось разноголосое пение птиц. Интересно, что он сейчас мне скажет?
— Могу только заметить, — спокойно сказал Бутурлин после небольшой паузы, — что по необычному способу убийства мне трудно предположить, что убийца — из браконьеров.
— Вы действительно так считаете?
Бутурлин спокойно прикурил новую папиросу и легко усмехнулся:
— Прошу заметить, Петр Петрович, что это всего-навсего мое личное мнение. И к существу нашей приватной беседы отношения не имеет.
— Понятно, — спокойно сказал я, сминая окурок в медной пепельнице. — Беседа наша, конечно, не совсем приватная, но тем не менее… А сейчас, Николай Сергеич, расскажите, пожалуйста, поподробнее о вашей вчерашней встрече с покойным Пахомовым.

Все же милиционеры отечественной выпечки — военная косточка, и сейчас участковый Антон Михайлишин доказывал это не словом, а делом.
Краем глаза я видела, как он совершает замысловатые маневры по саду — благо места хватало. Используя все естественные и искусственные складки местности, Антон демонстрировал повышенное внимание к цветочным клумбам, ко всем деревьям вообще и к отдельным кустарникам в частности. То есть, ко всему, кроме меня. Он напоминал мне посетителя Московского ботанического сада, эдакого увлеченного экскурсией садовода-любителя