Ужас приходит в полнолуние

коньяка, граммов эдак в семьдесят пять, закусить — и в постель. И защемить минуток эдак сто восемьдесят.
Я вздохнул. Мечты были явно несбыточные.
Я неторопливо развернулся и зашагал в обратную сторону, к видневшейся поодаль машине участкового. Михайлишин молча двинулся за мной. Я продолжил:
— У внучки твоей, как и у ее деда, нервы, видать, из стальной проволоки сделаны. Знакомому дедову, с которым она вчера за одним столом чаи распивала, голову ночью отрезали. А ей хоть бы хны.
— Да нет же, товарищ майор, она переживает, — горячо, даже чересчур, возразил Михайлишин. — Я с ней разговаривал. Она просто… просто гордая. Не хочет показывать, что у нее внутри творится.
— Внутри… Нутро твоей девицы меня не интересует.
— Почему ж это моей? — запротестовал было Михайлишин.
Я усмехнулся:
— Сынок, может быть, я уже и старый, но пока что не слепой. Короче: у твоего коллекционера единственное на сегодняшний день алиби — собственная внучка. Не бог весть какое, кстати, алиби. И у нее тоже, между прочим, весьма шаткое: родной дед. А ты, небось, догадываешься, что это такое — родная кровь.
— Вы что же, хотите сказать, что Николай Сергеич… — взволнованно перебил меня Михайлишин.
— Я ничего не хочу сказать. Мое дело — поймать убийцу. Скажет суд. А наша с тобой задача — рыть улики, выяснять мотивы, искать орудие убийства, выстраивать доказательства и — найти душегуба. Как можно скорее, понятно? Иначе нам небо с овчинку покажется. Ничего, что я тебе лекцию по основам криминалистики читаю, сынок? Не обижаешься, а?
Михайлишин, моментально залившись краской, словно красна девица, отрицательно замотал головой.
— То-то, — усмехнулся я. — Так что завтра — обоих ко мне на официальный допрос. Прямо с утра. Понял?
— Как не понять, товарищ майор.
Мы подошли к машине.
— Тогда все, — сказал я, залезая в салон. — Отвезешь меня в отдел, а сам иди, копай шпану до посинения. Чтобы к завтрашнему утру, до прихода этих твоих… добрых знакомых, у меня на руках был максимум данных по поселку и станции.
Через пятнадцать минут Михайлишин высадил меня возле райотдела. Я отпустил участкового восвояси, а сам пошел в райотдельскую столовую и там пообедал. Домой я не поехал: не хотелось портить Кате настроение своим мрачным видом. Потом я засел у себя в кабинете. Надо было успеть просмотреть материалы, наверняка уже поступившие по моему запросу. И заключение патологоанатома о смерти бывшего егеря Пахомова. Хотя я, естественно, ничего сверхнеожиданного от этого заключения не ждал, все равно с ним надо было ознакомиться — орднунг ист орднунг.
И еще: меня мучили неясные, но очень и очень плохие предчувствия.

После традиционного набега на дедушкин огород, взяв в виде своей обычной дани большое лукошко клубники и оставив поверженного, но в последний момент пощаженного Михайлишина, я уходила, всей спиной ощущая его взгляд. И не только спиной, должна заметить. Как дальше будут развиваться наши отношения и что я буду делать — не знаю. Я вообще старалась не забивать себе голову. Потому что последние полтора месяца, пока я жила на родительской даче в Алпатове, Михайлишин постоянно оказывал мне подчас пусть не очень заметные, иногда просто неловкие, но вполне определенные знаки внимания. Чтобы понять, что к чему, не нужно быть семи пядей во лбу. И я, девушка сообразительная, наблюдательная, довольно быстро смекнула, что участковый положил на меня глаз.
Не скажу, что старший лейтенант Антон Михайлишин мне антипатичен, нет. Скорее, наоборот. Взрослый опытный мужик, что уже приятно. Неглуп, недурен собой, вполне воспитан и ненавязчив. Его ухаживания и брачные танцы с распусканием хвоста, естественно, мне льстили. Как польстили бы любой гетеросексуальной женщине. Я даже слегка ему подыгрывала. Отвешивала комплименты. Или наоборот, начинала над ним насмехаться, как сегодня на огороде, например. Впрочем, я не испытывала никаких угрызений совести, подкалывая здоровилу старшего лейтенанта, который делался в моем присутствии необычайно застенчивым. Просто ручным, как кролик породы белый великан. Вот я и резвилась. Правда, иногда мне даже становилось немного жаль парня. Интересно, почему это иной раз из меня лезет такая безжалостная стервозность, а? Не знаю. Да, становилось мне его жалко. Но не более того: не могу сказать, что испытываю к старшему лейтенанту какие-то серьезные чувства.
Что поделаешь — стандартный дачный флирт. Вполне возможно, что при подходящих условиях из него мог вырасти такой же стандартный, ни к чему не обязывающий