Ужас приходит в полнолуние

всю шелупонь малолетнюю родители должны были еще с вечера по домам загнать. А эти наверняка были не местные, из Москвы. Они появились — и слегка мне дело заветное попортили, гниды. Планы нарушили. Но лишь слегка — никакого облома не было. Москвичи ни хрена в наших делах не понимают, про меня слыхом не слыхивали; сделаю дело и тут же слиняю — ищи ветра в поле. Не могли эти пьяные говнюки помешать мне сделать то, что я задумал, ну никак не могли!..
А вот у южного берега, на который падали последние лучи солнышка, потихоньку-полегоньку уже скрывающегося за кромкой леса, я видел двух купальщиков. Не очень хорошо, но видел. Тоже, поди, пьяные: кто же сейчас купается? Хотя, с другой стороны, вода за день прогрелась, можно и окунуться. Это меня здесь, посреди озера, уже немного колотит — то ли от вечерней прохлады, то ли от мандража. Ну и хрен с ним. Так вот, эти двое паскуд сначала побарахтались в воде, в маленьком заливчике — там налим хороший по весне, в апреле, ходит, — а потом поплыли к берегу. И теперь почему-то остановились недалеко от берега по шею в воде. И чего они там делают?! Я давно уже их заметил. Еще когда они к заливчику пришли. И все ждал с нетерпением, когда, наконец, они выберутся на берег и уберутся восвояси, к разэтакой матери, скорее всего к костру, откуда наверняка и пришли. Нет, это точно пришлые психи: местные ночью на озеро не ходят.
Хотя в общем-то, конечно, и психи-купальщики, и туристы у костра маленько мешали моей задумке. Но ждать дальше не имело никакого смысла: еще минут пятнадцать — двадцать, ну — от силы тридцать, — и я не то что рыбьей морды, собственного хрена не различу.
Надо было решаться — и я решился.
— Даже если и местные, ни хрена они меня не узнают, — пробормотал я себе под нос.
Знамо дело, все это я говорил больше для собственного успокоения, чем по правде. Потому что они обязательно услышат. А коли они все же местные, то если и не узнают — все равно услышат и догадаются, кто сделал. Могут стукнуть, в господа бога мать!..
Просто я малька бздел. А когда бздишь, да еще в одиночку, то сам себя разными словами стараешься взбодрить, вздрючить, чтобы очко не шибко играло. И я добавил, опять же сам себе:
— Далеко. Ни хрена они меня не узнают. Не успеют. Да и лодки у них нету никакой. Даже резиновой. Иначе давно бы уже плавали. И у ментов дела сейчас совсем другие.
Насчет лодки-то я был прав. И насчет ментов гадских, и всего остального — бухая компания малолеток сраных, что у костра плясала, точно была не местная. Местные-то все меня знают, как облупленного. Потому как родился я здесь, сам местный, алпатовский. Знают, что числюсь сторожем на лесоскладе — сутки через трое. Только на него уже два года никакого лесоматериала не привозят, потому как перестройка и капитализм все похерили к боговой матери. И фамилию мою — Семенчук — тоже знают, и имя, и отчество: Константин Терентьич. Правда, меня и в академпоселке, где я живу в развалюхе со своей старухой, и на станции, и в райцентре кличут только по прозвищу — Сема. Оно ко мне сызмальства прилипло, да так и не отлипло. Сема. Суки. А я им, паскудам, еще рыбу ношу, за полцены продаю. Где они в городе такой свежей рыбки да за такие гроши купят? Суки, одно слово — суки. Благодарят, когда рыбку берут, лыбятся, слова разные хорошие говорят, а сами за моей спиной, я знаю, издеваются.
Я сам как-то слышал. Продал клиентам рыбку, они расплатились, и я за калитку вышел. Но дальше не пошел, а остановился в тенечке и стал деньги пересчитывать, потому что рыбка-то была последняя из мешка. И услышал, как старая бабка Иванихиных — клиентов моих постоянных — со своей снохой стала мне кости мыть. И что, мол, маленького роста я, огарок, мол, какой-то. И что щуплый, и вид у меня неопрятный, и воняет. А какой у тебя будет вид и запах, коли ты с рыбой день-деньской возишься? Что, от тебя духами должно пахнуть, шанелью-манелью какой?.. Много чего я тогда услышал. И пью много, и глаза у меня, говорят, бегающие и бесцветные, как у ворюги, и вообще не глаза, а глазки. Так про меня говорили, будто я кабан какой, а не человек.
Суки позорные.
Я им после этого случая больше никогда рыбы не носил. Хоть и платили они мне раньше хорошо, не то что некоторые жмоты — те за лишние сто рублей удавятся. Да еще перед этим веревку у тебя в долг попросят.
Ну и что — я и сам знаю, что ростом да мордой не очень вышел. Уже пятьдесят четыре года знаю, промежду прочим. Глаза у меня, верно, маленькие, под белесыми выгоревшими бровями. Да, выгоревшими, потому что я целыми днями на воде. И чушка у меня поэтому докрасна загорелая. А сейчас еще и трехдневной щетиной вся заросла — недосуг мне было побриться. Да и не очень люблю я это дело. Не молодой уже — чего фраериться?
Нет, ну никак эти двое не собираются из воды выходить!