Ужас приходит в полнолуние

вас.
— Антон, это я, — быстро сказала я враз севшим от волнения голосом. — Скорее приезжай ко мне домой. Прошу тебя, скорее…
— Что с тобой случилось? — заорал он. Судя по такой реакции, сон у него как рукой сняло. — Что?!
— Скорее приезжай. Я все тебе расскажу, — сказала я и нажала кнопку отбоя.

С улицы донесся рокот автомобильного двигателя, свирепо взвизгнули тормоза, и через минуту, топая ножищами, к нам в дом не здороваясь (что на него совершенно не похоже) ввалился Антон Михайлишин. По всему было видно, что одевался он впопыхах: поверх полурасстегнутой клетчатой рубашки — старая короткая куртка из плащевки, вылинявшие домашние джинсы и кроссовки на босу ногу. За узкий кожаный ремень джинсов был заткнут пистолет. Пистолет поразил меня больше всего.
Выражение Антонова лица не предвещало ничего хорошего.
— Где она? — рявкнул он с порога гостиной, озираясь по сторонам.
— Я здесь, Антон, — проскрипела я.
Михайлишин, мгновенно оценив обстановку, шагнул к дивану и наклонился надо мной:
— Кто?
— Что — кто? — не поняла я.
— Кто на тебя напал? — спросил Антон.
— Почему это ты думаешь, что на меня напали? — слабо удивилась я.
— А что я, по-твоему, должен думать, если ты мне звонишь, причем в полночь, да еще таким голосом…
— Каким — таким?
— …и просишь о помощи? — закончил, не обращая внимания на мою реплику, Антон. И снова спросил: — Так что случилось?
— Почти ничего…
— Что значит — «почти»?
Я нашла взглядом маму, которую обнимал за плечи папа:
— Мама, выйдите все, пожалуйста. Мне надо наедине поговорить с Антоном. Пожалуйста.
Мама, поколебавшись, подчинилась. Они с папой вышли из гостиной. Ксюша ушла следом за ними и закрыла за собой двустворчатую стеклянную дверь. Я повернулась к Михайлишину и посмотрела ему прямо в глаза:
— Дай мне слово, что не будешь смеяться над тем, что я тебе расскажу.
— Даю, — серьезно ответил мне Антон.

Сегодня вечером, а точнее уже ночью, я снова никак не мог уснуть, твою мать. Вторую ночь подряд! Но при всем при этом мой организм, как ни странно, вполне нормально держал нагрузку. Что со мной происходило, я по-прежнему не знал, да и знать не хотел. И, понятное дело, опять валил все свои заморочки на бессонницу и полный замот на работе. Плюс на сегодняшний безрезультатно прошедший день: почти двадцать четыре часа уже пролетело с момента убийства — и ни черта. Ноль. Ничего, зато я знал, что пройдет еще день, максимум — два, и все войдет в норму. Это я знал прекрасно. А на неведомые поганые процессы, происходившие в моем организме под воздействием полнолуния, плевать я хотел. Да и не до того мне было, чтобы еще и думать о загадках и странностях влияния на меня долбаного земного спутника. Тут на грешной земле такие странности творятся, что впору свихнуться.
Но я оставался в здравом уме и памяти.
В данный момент я сидел на открытой веранде, перетащив на нее из прихожей большое продавленное кресло, оставшееся от старого гарнитура. Курил, стряхивая пепел в большую медную пепельницу, и спокойно и методично обмозговывал ситуацию, закрутившуюся вокруг убийства Пахомова. Свет на веранде я зажигать не стал. Сидел, как бирюк, в полумраке — только из окон спальни лился желтоватый свет торшера. Там, на широкой супружеской кровати, лежала Катя и с удовольствием читала «Ретушера» — недавно вышедший, но уже изрядно нашумевший роман молодого московского писателя. Я и сам его пролистал на скорую руку, но мне он показался чересчур интеллигентным и запутанным. Я люблю книги попроще, в основном боевики и исключительно зарубежных авторов: реалии моей вначале советской, а теперь вот русской, или — как все почему-то выражаются — российской жизни и так до смерти мне надоели в повседневной текучке.
Кстати, а почему российской? Большую часть своей жизни, будучи обычным русаком с предками-крестьянами до седьмого колена, я просуществовал в качестве советского человека. Потом с ходу стал россиянином. А просто русским меня когда-нибудь назовут, а? Или как? Или в дальнейшем вообще превратят в какое-нибудь, мать их там всех наверху, русскоязычное население?!.
Ладушки. Хрен с ним.
Вообще-то, если говорить откровенно, зарубежные переводные романы в тонких бумажных обложках были для меня своего рода бегством от работы. В чем я даже самому себе признавался с неохотой. Я покосился в сторону освещенного окна и тяжело вздохнул. Сегодня Катя осталась ночевать дома, отказавшись, несмотря на мои настойчивые просьбы, снова, как и в прошлую ночь,